Буратино давно уже не кукла и не мальчик. Длинный нос, правда, остался — не физический, а метафизический: врожденная способность чуять неладное, которая, увы, слишком часто проигрывала врожденному же желанию, чтобы все были счастливы и любили его. Он был художественным руководителем театра «Полено» — крошечного, уютного, вечно балансирующего на грани закрытия. Театр держался на трёх китах: энтузиазме, долгах и буратиньей привычке верить в людей. Последний кит был самым ненадёжным.
В его кабинет, пропахший пылью кулис, старым паркетом и несбывшимися надеждами, она вошла без стука. Аккуратно одетая, в строгом пальто цвета кофе с молоком, с кожаной папкой в руках. Лиса Алиса. Не та яркая, хитрая плутовка из сказки, а усталая женщина с умными, печальными глазами.
«Буратино, — голос у неё был тихий, убедительный, как шёпот за кулисами. — Можно?»
Он кивнул, указывая на стул. Она села, положила папку на колени, распахиваться не стала. Говорила спокойно, методично, как зачитывает протокол. Кот Базилио. Совместный бизнес — маленькое кафе для артистов. Деньги, исчезающие в никуда. Поддельные накладные. Манипуляции. Подставы. Её попытки образумить его, его угрозы. Она ушла, оставив всё. Всё осознала. Устала от авантюр.
«Мне нужен театр, — сказала она, и её взгляд стал остекленевшим, устремлённым куда-то в прошлое или будущее. — Просто театр. Ремесло. Тишина. Я умею создавать красоту. Помните, как я когда-то…» Она оборвала фразу и опустила глаза.
И тут Буратино почувствовал то самое знакомое с детства тепло. Оно начиналось где-то в районе деревянного сердца (теперь, конечно, не деревянного, но память материала осталась) и разливалось по всему телу. Кто-то снова нуждался в нём. Не в его театре, не в его положении, а в нём — Буратино. И верил, что он хороший, что он может спасти, помочь, дать шанс. Это тепло всегда было сильнее любого внутреннего тревожного звоночка, который тихо звенел где-то на задворках сознания.
«Место гримёра у нас свободно, — сказал Буратино, и нос его будто бы на миллиметр вытянулся от внутреннего порыва. — Попробуйте».
***
Первые недели были волшебными. Алиса оказалась гением. Тени ложились идеально, морщины превращались в знаки мудрости, юность сияла без фальши. Актёры выглядели лучше, чем когда-либо. Атмосфера в театре смягчилась, стала почти семейной. Алиса была вежлива, внимательна к каждому, засиживалась допоздна, проверяя парики и подправляя грим. Буратино ловил на себе её взгляд — полный тихой благодарности. Он расцветал. Его театр расцветал. Нос укорачивался от счастья.
Потом начались мелочи. Как соринки в глазу. Сначала исчез старинный скрипичный ключ — ключевой реквизит из музыкальной комедии. Потом — пара стильных тростей из постановки про денди. Алиса лишь огорчалась: «Боже, какая небрежность! Надо вести строгий учёт, Буратино. Доверять — хорошо, но театр — это система». И она завела толстую учётную книгу. Буратино, видя её усердие, только подписывал, что подсовывали.
Затем актёры, прежде дружные, начали ссориться. Нашёптывания в гримёрных: «Алиса говорила, что твоя партнёрша считает тебя непрофессионалом… Алиса слышала, что режиссёр думает тебя заменить…». Кто-то ушёл «по семейным обстоятельствам», кто-то — «в поисках нового вызова». Все уходили после долгого, задушевного разговора с Алисой. На их места приходили новые — тихие, исполнительные, смотревшие на Алису снизу вверх.
Бюджеты переставали сходиться. Появлялись счета за «эксклюзивные материалы для грима», «консультации по свету», «аренду дополнительного оборудования». Объяснения Алисы были безупречны, как её стрелки: «Это инвестиция в качество, Буратино. Ты же видишь результат? Зал полон!» Зал и правда был полон — она нашла какого-то дядюшку-спонсора, который вкладывал деньги через мутную фирму. Буратино, теряясь в цифрах, подписывал бумаги, которые она клала перед ним, торопя на репетицию.
Через сезон театр «Полено» формально существовал. Но когда Буратино заходил в цех, то видел спины незнакомых актёров, которые замолкали при его появлении. Репертуар, который он не утверждал. Афиши, где его имя было набрано мелким шрифтом. Фактически театр принадлежал лисе. Контракты с ключевыми сотрудниками и арендодателем были переписаны. Долги, старые и новые, были аккуратно оформлены на Буратино.
Прозрение наступило, как удар колотушкой по голове. Он получил уведомление из банка о скором взыскании по кредиту, о котором не помнил. Ворвавшись в кабинет (уже её кабинет, как он вдруг понял), он начал что-то кричать о доверии, совести, театре.
Алиса сидела за его бывшим столом. Она не перебивала. Дослушала. Затем мягко, почти матерински улыбнулась.
«Буратино, милый, — её голос был шелковистым и непробиваемым. — Ты же сам всё подписал. Каждый листок. Просто… не вчитывался. Я же всегда советовала: «Почитай, дорогой». А ты: «Я верю тебе, Алиса». Так приятно было слышать. В этом мире так мало доверия».
Она протянула ему папку с копиями всех роковых документов. Его подпись — размашистая, ребячливая — красовалась под каждым. Доказательство его собственной глупости, оформленное в три экземпляра.
Он вышел, спотыкаясь о воздух. В пустом, полуосвещённом коридоре, ведущем к чёрному выходу, мелькнула фигура в потрёпанном фраке. Кот Базилио, с пачкой накладных в лапах, степенно шёл в сторону бухгалтерии. Увидев Буратино, он на мгновение замер. Их взгляды встретились. Во взгляде кота не было ни злорадства, ни стыда. Только пустота и профессиональная отстранённость администратора, который видит неудобного посетителя. Он сделал вид, что они не знакомы, кивнул вежливо-холодно и прошёл мимо, к Алисиной двери.