— Опять хлеба нет.
— Как нет? Я же видела, был вчера.
— Был. А утром — нет.
— Может, Сашка забрал к себе?
— А кто же ещё. Он всё таскает, как будто мы склад какой-то.
Нина захлопнула дверцу холодильника. Холодный воздух ударил в лицо. На полке — пустая тарелка от вчерашних котлет, только жирные следы остались. Сын обещал привезти продукты «к выходным». Прошло уже три дня. Только обещания.
— Мам, ну ты не начинай, — вздохнула Люба, дочь, растирая руки под струёй холодной воды. — У него семья, дети.
— А у меня что? Орден за терпение? — резко ответила Нина и присела, чувствуя, как под ногами заскрипели половицы. — Всё, я устала. Хватит быть доброй.
Люба промолчала. Знала — разговор бесполезен. Мама снова вспыхнула, потом опять успокоится, как всегда. Потом сын позвонит, скажет: «Мам, прости, ты же понимаешь». И всё по кругу.
Нина села на табурет. В кухне пахло остывшим кофе и мокрым подоконником — с улицы тянуло промозглым холодом. За окном шёл мелкий дождь, бился о стекло, как будто подслушивал.
— Вот скажи, — начала Нина, — почему я должна отдавать квартиру Саше, а старость мою как? Кто мне стакан подаст?
— Мам, успокойся, так никто и не говорил, — вмешалась Люба. — Просто…
— Просто, — передразнила мать, — он сказал прямым текстом! "Мам, квартира всё равно моя будет, не дели глупостей". Ты слышала? Моя! Пока я жива — моя.
Слова застряли в горле. Нина ударила ладонью по столу. Чашка подпрыгнула, чуть не опрокинулась.
— А ты, — повернулась она к дочери, — сиди и молчи, да? Думаешь, он вам там с женой кусок хлеба даст?
— Мам, я не за квартиру, я за мир в доме. Зачем ругаться?
— А я хочу — поругаться. Надо же когда-то поставить точку!
Позже, уже вечером, Саша приехал. Толстовка, мокрые кроссовки, следы грязи на коврике.
— Мам, ну ты чего опять? Любе жалуешься?
— Я тебе не жалуюсь. Я тебе говорю, что хватит командовать.
— Я просто спросил! — повысил голос Саша. — Ты ведь всё равно жить одна не сможешь. Ну чего ты упираешься?
— А ты откуда знаешь, смогу я или нет?
— Мам… ну ты же видишь. Мы с Олей бы и забрали тебя, но тебе видишь ли не нравится...
— Не нравится, потому что я не обуза. Понял?
Он отвернулся к окну, нервно достал сигарету. Мать вскинулась:
— Только не кури здесь!
— Да ладно тебе…
— У меня голова кругом, — сказала Нина тихо, но так, что в комнате стало ещё тише. — Целую жизнь на вас положила. Всё вам.А теперь — чего? Старуха мешает?
— Мам, ты передёргиваешь… — пробормотал он.
— Передёргиваю? — глаза её блеснули. — Да я тебя от армии отмазала! Квартира моя! И точка!
Он схватил куртку, хлопнул дверью.
Поздно вечером Люба сварила макароны, но никто не ел. Тарелка остыла, липкие макароны превратились в комок.
Нина сидела у окна, в сером свете телевизора. В голосе диктора бубнила реклама лекарств от давления.
— Мам, может, ляжешь хоть немного?
— Не хочу. Я же сама виновата. Разбаловала. Всегда прощала. Вот и вырос — царь и бог.
— Всё пройдёт, — тихо сказала Люба.
— Не всё.
Она посмотрела на стол — там лежал старый конверт с гербом ЖЭКа. Недавно приносили платёжку, но внутри было что-то ещё — договор. Сын тогда сказал: «Да так, подпиши, всего лишь обновление данных по квартире».
И вдруг Нина вспомнила: не читала. Подписала, не глядя.
На следующий день Саша не позвонил. Через день — тоже.
А потом позвонила его жена, Оля. Голос холодный, деловой.
— Нина Павловна, мы тут на кадастр заглядывали. С квартирой нужно кое-что уточнить. С вами свяжется нотариус, не волнуйтесь.
— Что значит — нотариус? — Нина побледнела.
— Формальности. Просто бумаги. До свидания.
Телефон в руке задрожал. На секунду сердце будто остановилось. Бумаги? Какие бумаги? Ведь квартира...
Нина не удержалась — бросилась к шкафу, вытащила нижний ящик. Там, под стопкой старых квитанций, лежал тот самый договор.
Пальцы дрожали, когда она расправила лист. Слова прыгали перед глазами.
«Дарственная. Квартира по адресу… дарится сыну Сергею Николаевичу…».
Она не дочитала. Села прямо на пол. Слезы подступили, но не вышли.
Невозможно поверить. Он ведь сказал — просто подпись для коммунальных дел…
— Люба! — позвала она тихо, хрипло. — Поди сюда.
Дочь вышла из комнаты, держала чашку с недопитым чаем.
— Что такое, мам?
— Смотри, что это.
Она протянула бумагу.
Люба читала молча. Потом медленно опустила руки:
— Мам… это же… дарственная.
Минуту стояла тишина. Только часы тикали на стене, и за окном снова раздался дождь, как в тот вечер.
Нина смотрела на дочь, не моргая.
— Вот так, значит… "дохаживать — дочери". А квартиру — сыну. Ну уж нет.
Её голос дрогнул. Но уже не от боли — от решимости.
Она аккуратно сложила документ, спрятала в карман халата. Вдруг снизу раздался скрип половиц — кто-то вошёл в подъезд.
Почтальон громко позвал:
— Нина Павловна? Вам заказное письмо! Под подпись!
Нина, всё ещё растерянная, взяла письмо. На конверте — фамилия сына. Только отправитель другой: юридическая фирма «Север и партнёры».
— Господи… — прошептала она, чувствуя, как пальцы немеют. — Что они там ещё задумали?..
Бумага в руке задрожала. За окном ветер усилился, хлопнула форточка.
Нина стояла, вглядываясь в печать конверта, и внутренне понимала: дальше — страшнее.
Она медленно села за стол, разорвала конверт, вытянула лист.
Первое, что бросилось в глаза:
«Уведомление о передаче прав собственности».
Нина побледнела. Комната поплыла.
— Так значит… всё уже?.. Они успели…
И в этот момент в прихожей тихо щёлкнул замок. Кто-то пробовал открыть дверь ключом.
Нина застыла. Шаги. Снаружи — мужской голос:
— Мам, открой. Нам надо поговорить...