Наступила осень и старшие дети уехали в город учиться, средняя в колледж, старший в институт. А наша младшая, пятилетняя Маша, после отъезда старших совсем заскучала. Мы живём в обычном селе с домом, огородом, курами, старым гаражом, где муж пропадает часами, что-то чинит, собирает, перебирает. В общем живем как все в селе, хозяйство, быт и редкие поездки в райцентр.
Но для Маши это всё было… скучно.
Курицу не обнимешь, козу на руки не возьмёшь, а в огороде — одни жуки да черви. Она постоянно крутилась возле меня, вздыхала, да спрашивала:
— Мам, а когда у меня будет собачка? Или кошечка? Ну хоть кто-нибудь, кто меня будет любить и играть со мной…
Мы обещали. Конечно, обещали. Но всё время откладывали: то денег нет на еще один рот, то дела, то “давай весной”.
А Маша тем временем, начала придумывать себе друзей.
Каждый день у неё появлялся новый “питомец”: воображаемый щенок, котёнок, хомячок, один раз даже Маша, нафантазировала маленького медвежонка.
И вот однажды…
Я мыла посуду после обеда, бабушка, моя мама, сидела у окна и чистила яблоки для компота. Вдруг хлопнула дверь, и в дом буквально влетела Маша.
Щёки горят, глаза огромные.
— Мамаааа! — закричала она. — Я нашла себе собачку! Она там! Во дворе! Я ей уже воду носила! Она так хочет пить!
Я тяжело вздохнула.
Очередной воображаемый друг.
— Маш, — сказала я устало, — у тебя каждый день новая собака.
— Нет! Эта настоящая! — она схватила меня за халат. — Она плачет! И она не может ходить!
Я замерла.
— Как это, не может ходить?
Бабушка перестала чистить яблоки.
— Это что ещё за выдумки… — пробормотала она.
Все Машины прошлые “питомцы” умели всё: летать, танцевать, говорить, строить дома из облаков. А тут — не ходит?
— Пойдём, мама, пожалуйста, — Маша тянула меня за руку. — Она там, возле старого бревна, у оврага!
Я вышла во двор, щурясь от солнца. Маша уже бежала впереди, к краю участка, где за забором начинались кусты, бурьян и старый овраг.
— Маш! Стой! — крикнула я.
Но она меня уже не слышала.
Я пошла за ней, раздвинула кусты… и у меня подкосились ноги.
Она сидела на корточках. А на её коленях лежала… лиса.
Настоящая.
Рыжая.
Большая.
С живыми глазами.
Я хотела закричать — и не смогла.
Лиса подняла голову. Узкие жёлтые глаза смотрели прямо на меня. Пасть приоткрылась, показались острые зубы.
— Машенька… — выдохнула я. — Не двигайся.
Я сделала шаг. Потом ещё один.
Лиса вдруг заскулила. Тихо. Жалобно.
— Всё хорошо, малыш, — шептала Маша, гладя её по голове. — Это моя мама. Она хорошая. Она тебя не обидит.
И знаете… после этих слов, лиса завиляла хвостом.
Настоящим, рыжим с желтым наконечником.
Я стояла и не могла пошевелиться.
Передо мной — дикая лиса. Не картинка из книжки. Не из сказки про репку. Настоящая, живая, с тёплым дыханием, острыми зубами и умными, почти человеческими глазами.
А моя пятилетняя дочь сидела рядом и гладила её по голове, как домашнюю кошку.
— Маш, — сказала я максимально спокойно, хотя внутри всё кричало. — Отойди. Медленно. Ко мне.
— Мам, она не кусается, — уверенно сказала дочь. — Она больная. Она просто устала.
Слово «больная» меня пронзило.
Я подошла ближе, осторожно, готовая в любой момент схватить Машу и бежать. Лиса даже не попыталась вскочить. Она лежала, тяжело дыша, и слегка подрагивала.
Я увидела её лапы.
Передняя была неестественно вывернута.
Наверное, попала в капкан. Или под машину. Или застряла где-то.
И тут во мне что-то щёлкнуло.
Страх не исчез. Но появилось другое чувство — тихое, глубокое….жалость, ведь ей больно.
— Бабушкаааа! — крикнула Маша в сторону дома. — Мы нашли лису!
Из дома вышла моя мама. Посмотрела. Побледнела. По старчески перекрестилась.
— Господи… — сказала она. — Это же дикое животное.
Вышел муж из гаража, весь в масле, с тряпкой в руках.
— Что тут у вас… — начал он и замолчал.
Мы стояли вокруг этой лисы, как вокруг чего-то сакрального.
Никто не знал, что делать.
Позвонить в ветслужбу? В лесничество? В МЧС?
А лиса смотрела на нас.
Не агрессивно.
Не с ненавистью.
С доверием.
И это было самое страшное.
Потому что доверие — это ответственность.
Мы всё-таки позвонили в районную ветстанцию. Нам сказали, что это дикое животное, забирать домой нельзя, нужно сообщить в охотинспекцию, мол только там есть специалисты разбирающиеся в лисах.
Но когда они приедут — неизвестно.
А лиса… просто лежала.
Я принесла старое одеяло. Муж сделал из досок что-то вроде лежанки. Бабушка вынесла миску с водой.
Маша сидела рядом и рассказывала ей:
— У меня будет кровать с розовым покрывалом. А у тебя — вот эта. Мы будем спать рядом. Я буду тебя защищать.
Я смотрела на неё и понимала, что если сейчас мы эту лису увезём, не поможем ей, то что-то внутри ребёнка сломается.
Но и оставить — нельзя.
Мы сделали то, что могли.
Муж аккуратно осмотрел лапу. Сказал, что это перелом. Старый.
Она не могла ходить.
Мы дали ей воды. Немного еды.
Сил сбежать от нас у нее не было.
Она осталась.
Вечером приехали специалисты.
Сказали, что она уже не молодая. Что шансов, на то, что она вновь сможет нормально ходить, мало. Что в дикую природу её уже не вернуть.
— Или приют, — сказали они, — или…
Они не договорили.
Маша плакала. Тихо. Не истерила. Просто сидела и плакала.
И вдруг бабушка сказала:
— А если она сама к нам пришла?
Все замолчали.
— Ну правда, — сказала мама. — Она же не просто так здесь оказалась. Она выбрала.
Мы переглянулись.
Иногда жизнь задаёт вопросы, на которые нет логичных ответов.
Есть только человеческие.
Мы решили оставить её на время.
Мы назвали её Рыжулей.
Она жила в старом сарае, где раньше хранили дрова. Мы сделали ей подстилку из соломы, поставили миски с едой и водой.
Она не была ручной.
Но она была… нашей.
Маша приходила к ней каждый день, рассказывала сказки, приносила листья, цветы, камешки.
— Это тебе, чтобы ты не грустила, — говорила она.
Лиса слушала.
И смотрела осмысленным взглядом, как будто все понимала.
Через несколько недель она начала вставать.
Потом — делать шаги.
Потом — ходить.
Мы радовались, так как радовались первым шагам Маши.
А потом однажды утром…
Её не было.
Сарай был пуст.
Дверца открыта.
Я почувствовала, как сердце упало.
Маша выбежала во двор.
— Рыжуля! — кричала она.
Я уже готовилась к истерике. К слезам. К вопросам.
Но Маша вдруг остановилась.
На заборе, на старой доске, лежал её розовый бантик. Тот, который она принесла лисе «чтобы было красиво».
И следы на пыльной тропинке.
Уходящие в сторону леса.
Маша посмотрела на меня.
— Она выздоровела, да?
Я кивнула.
— Значит, она была у нас в гостях, — сказала она. — А теперь пошла домой.
Я думала Маша будет плакать, но она смотрела вдаль и улыбалась…
С тех пор прошло много лет.
Маша выросла.
Она до сих пор помнит эту лису.
И каждый раз, когда кто-то говорит, что дети слишком наивные, слишком чувствительные, слишком доверчивые, я вспоминаю тот взгляд. И понимаю, что иногда именно они чувствуют этот мир правильнее нас. Они умеют любить по-настоящему — без условий, без страхов, без расчёта. И умеют отпускать — не с горечью, не с обидой, а с благодарностью. Так, как мы, взрослые, наверное, уже разучились.