Конверт был тёплым от ладони. Лена только что переступила порог, слышала, как хрустят новые купюры в картоне. Она мечтала о шерстяном пальто, которое три месяца присматривала в витрине.
— Дядя Коля в аварии, — голос матери накрыл её с порога кухни. — Бампер помял. Тыдай премию, завтра отнесу.
Лена остановилась, не снимая ботинок. Рука сама сжала сумку.
— Нет, — сказала она.
— Что? — Мария Петровна выглянула из кухни, вытирая руки о фартук.
— Я не отдам деньги дяде Коле.
Мать медленно опустила полотенце. Её лицо стало гладким и холодным.
— Ты в моей квартире живёшь, дочь. Мои щи ешь. Какие твои деньги?
Лениному отцу надоело быть «семейным банкоматом». Он ушёл, когда ей было двадцать. Сказал на прощание: «Твоя мать высасывает из людей душу, а потом жалуется, что они пустые». Лена осталась. Кто же ещё позаботится?
Мария Петровна заботилась по-своему. «Бухгалтер — профессия серьёзная. Сидишь в тепле». Лена выучилась. «Зачем тебе снимать? Деньги на ветер. Живи тут». Лена осталась. «Получила зарплату? Дай, я сохраню». Лена отдавала.
Она работала в серой конторе, где начальник пил чай с коньяком и тыкал пальцем в отчёты: «Переделывай». Она переделывала. По вечерам помогала маминым подругам заполнять квитанции, объясняла племяннику дроби, слушала, как дядя Коля хвастался новой машиной. Мама гладила её по голове: «Умница ты моя. Все на тебя надеются».
Надежды были тяжёлыми, как мешки с цементом.
Всё изменилось, когда на фирме появился новый главный бухгалтер, Семён Игнатьевич. Сухой, резкий старик. На первой же планерке он ткнул карандашом в её отчёт.
— Это что за цирк? Цифры сходятся, а логики нет. Вы вообще думаете, девушка, или просто калькулятором стучите?
Весь отдел захихикал. Лена покраснела до слёз. После работы Семён Игнатьевич вызвал её к себе.
— Не ревите. Слезами отчёты не исправить. Вот вам задание. Хочу не просто цифры. Хочу понимание. Почему именно так, а не иначе. Завтра к девяти.
Она просидела всю ночь. Не просто сводила баланс, а расписывала каждый шаг, искала аналогичные случаи в архиве, предложила два варианта оптимизации. Утром, не спавшая, подала папку. Семён Игнатьевич молча листал, хмуря седые брови. Потом швырнул папку на стол.
— Работа, а не мазня. Теперь запомните: ваш мозг дороже, чем ваша исполнительность. Исполнителей — пачки. Думающих — единицы.
Его слова жгли, как спирт на ране. Больно, но чисто.
С этого дня он начал её грузить по-настоящему. Сложные клиенты, налоговые лабиринты, сверки с госорганами. Лена падала с ног, но впервые за долгие годы чувствовала не усталость пустоты, а усталость наполненности. Она росла. Её заметили. Как-то раз директор, проходя мимо, кивнул ей: «Молодец, Елена».
Мария Петровна новостями не интересовалась. Она интересовалась результатами. «Премию дали? Сколько? А, ну хорошо. Завтра тёте Гале на лекарства отнесём, она, бедная, еле ходит».
Лена молчала. Копала в себе 2. дно, куда складывала своё: похвалу Семёна Игнатьича, уважение коллег, странное чувство собственного веса.
Премию за спасение контракта с ключевым клиентом вручали в кабинете директора. Конверт, рукопожатие. «Спасли ситуацию, Елена. Ценим». Пятьдесят тысяч. Она вышла на улицу и впервые за много лет купила себе не нужное, а красивое — тонкий шерстяной шарф цвета морской волны. Он пах свободой.
Дома её ждала мать с новостью про дядю Колю и его бампер.
Ночь после отказа Лена провела не в слезах, а в странном, ясном спокойствии. Она сидела в темноте и разговаривала сама с собой. Тихо, без пафоса.
— Хватит.
— А мама?
— Я её люблю. Но я больше не могу быть её кошельком.
— Она одна останется.
— Она взрослый человек. А я — тоже.
Утром она встала, собрала спортивную сумку. Пару джинсов, свитера, документы, ноутбук. Всё самое необходимое уместилось в одну неё.
Мария Петровна молча наблюдала из кухни, как дочь натягивает куртку.
— Ты это куда собралась?
— Я съезжаю, мама. Снимаю квартиру.
Наступила тишина, которую резал только свист чайника.
— На какие шиши? — голос матери дрогнул. — Премию дяде Коле всё равно отдам.
— Премию я потрачу на залог и первый месяц аренды. А дяде Коле скажи, что своих денег у меня нет. Как нет их у него самого, судя по всему.
Лена подошла к прихожей, где на тумбе лежали ключи. Она взяла свои — от квартиры и от почтового ящика. Положила их на тумбу. Оставила только связку с ключом от офиса и новой, ещё невиданной квартиры.
— Ты… ты меня бросаешь? Как твой отец?
— Отец сбежал. Я — просто начинаю жить. Я буду звонить. Буду приходить в воскресенье. Но жить я буду отдельно.
Она увидела, как в глазах матери борются страх, гнев и растерянность. Борются и проигрывают. Остаётся только пустота.
— Я всё для тебя… — начала мать, но голос её сорвался.
— Я знаю. И спасибо. Но теперь — всё.
Лена обняла её. Быстро, сильно, чтобы запомнить запах родного дома — хлеба и лаванды. Потом отступила, взяла сумку.
Дверь закрылась за ней с негромким, но окончательным щелчком.
На лестничной клетке пахло пылью и мокрым металлом. Она спустилась, вышла во двор. У подъезда её ждала машина — такси до нового адреса. Шофёр, усатый мужчина, выгрузил сумку в багажник.
— Надолго едем? — спросил он.
— Насовсем, — ответила Лена и села на заднее сиденье.
Машина тронулась. Она не смотрела в окно на родной девятиэтажный дом. Она смотрела вперёд, на дорогу, которая вела в неизвестный район, к неизвестной квартире, к её первой, по-настоящему своей, одинокой и тихой жизни.
В кармане у неё лежал шерстяной шарф цвета морской волны. Она достала его, прижала к лицу. Он пах не свободой. Он пах будущим. Нелёгким, непонятным, но — своим.