— Ты понимаешь, Лена… твоя дочь от первого брака здесь лишняя, — тихо сказала Тамара Ивановна, поправляя скатерть. — Не дом, а проходной двор.
— Мама… — выдохнул Игорь. — Опять начинаешь?
— А что я? Я добра желаю. У ребёнка‑то комната одна. И вообще, неуютно мальчику, когда тут эта чужая девочка.
Лена замерла возле плиты. В руках — половник, пар от супа — прямо в лицо. Суп пересолен, снова. Слова свекрови повисли в воздухе, пахнущем варёным луком и обидой.
С кухни слышно, как стиральная машина гудит, будто протестует вместе с ней. За окном темнота — едва четыре, а будто ночь.
— Катя не чужая, — наконец сказала Лена. — Моя дочь.
— А моему внуку кто она? — усмехнулась свекровь. — Вот именно.
Игорь промолчал. Как всегда. Ему бы лишь не лезть. Лена посмотрела на мужа — тот механически листал новости в телефоне, будто его здесь нет.
На следующий день Лена ушла на работу раньше, чем обычно. Идти по промозглой улице, где асфальт мокрый, скользкий, казалось легче, чем оставаться в доме, где каждое слово — как заноза.
Днём позвонила Катя.
— Мам, — голос дрогнул, — бабушка сказала, что ей мешаю. Можно я к тёте Вике пойду поживу?
Лена чуть не выронила телефон.
— Подожди... Она прямо так сказала?
— Ну, почти… — девочка запнулась. — Сказала, что ты и папа поссоритесь из‑за меня.
Лена сидела в подсобке, глядя в окно. Там мокрый снег превращался в грязь — то самое серое месиво, как внутри у неё.
Вечером дома было как будто мирно. Игорь пришёл уставший, грея руки над батареей. Тамара Ивановна щёлкала телек: новости, ток‑шоу, споры. Катя молчала, рисуя за столом.
Лена разливала по тарелкам остывший борщ.
— Что у нас на ужин? — спросила свекровь.
— То же, что вчера, — коротко ответила Лена.
— Опять борщ? У тебя фантазии совсем нет.
Игорь тихо втянул голову в плечи. А Катя вдруг подняла глаза и сказала негромко:
— Мне нравится мамин борщ. Он… домашний.
В комнате повисла тишина. Тамара Ивановна фыркнула.
Лена почувствовала, как что‑то подкатывает к горлу. Радость? Облегчение? Нет — что‑то другое. Отчаянное.
Поздним вечером, когда все легли, Игорь прошёл на кухню.
— Лен… Не обижайся на маму. Ей трудно принять Катю.
— А мне легко?
— Ты должна понимать — она привыкла к другому.
— Я должна, я должна... — Лена горько усмехнулась. — Может, я и жить должна по её расписанию?
Он устало сел, тёр лоб.
— Давай без криков…
— Я не кричу. Просто... знаешь, я устала притворяться, что всё нормально.
Муж молча встал и ушёл. Дверь скрипнула. Где‑то в ванной снова гудела стиралка.
Через неделю Катя всё же ушла к тёте Вике. «На пару дней», сказала. Прошло две недели.
Лена ждала звонков. Их не было.
Свекровь радостно возилась на кухне — варила варенье, пахло сахаром.
— Вот теперь порядок. Тихо стало, — сказала как‑то. — У каждого своё место.
Игорь выглядел спокойным. Даже шутил. Лена старалась не смотреть на него.
Снег за окном ложился пятнами на тёмную землю. В квартире холодало — батареи едва грели.
Однажды вечером Лена, убирая в тумбочке возле дивана, наткнулась на старую коробку из‑под обуви. Там лежали детские рисунки, склейки из бумаги, бусы из макарон. Каждый лист подписан корявыми буквами:
Рядом — фото. Катя и Игорь. На даче, с удочками. Оба в резиновых сапогах, смеются. На обороте — его почерк:
Лена долго смотрела. Потом тихо положила фото на стол, как улики против самой себя.
Он любил ту девочку. Тогда. Любил по‑настоящему. Отдаленно, может быть, но всё же.
Позднее, разложив бельё из стиралки, Лена услышала, как Игорь разговаривает с матерью на кухне:
— Мам, не начинай опять, ладно? —
— Я молчу! Только скажу одно — если Лена выберет ту девочку, а не семью, ты подумай, ради кого стараешься.
И тогда он, не зная, что Лена стоит за дверью, тихо ответил:
— Я уже выбрал. Ради Кати. Её никто не защитит, кроме меня.
Было слышно, как Тамара Ивановна охнула.
Лена едва удержалась, чтобы не войти.
Она опустилась на пол в коридоре. Долго сидела, слушая гул стиральной машины и собственное дыхание.