— Ты обязана простить измену ради детей, — голоса у свекрови хватало на весь подъезд. — Умная женщина семью сохраняет, а не разрушает!
Ирина не ответила. Она держала в руках два билета — Москва–Сочи. Синие полосы маршрута слегка смялись под пальцами. На столе остывал борщ. Над кастрюлей тонко стелился белый пар, упрямо не поднимаясь выше локтя.
— Ты слишком горячая, — продолжала свекровь, садясь к столу. Скрип стула раздражал больше, чем слова. — Мужики все такие. Главное — чтоб дети не страдали. А то вы, молодые, всё — чемоданы, развод, беги куда хочешь!
— Чемоданы собраны, — тихо сказала Ирина и посмотрела на дверь кухни. — Осталось дождаться, когда он придёт.
Свекровь хмыкнула.
— Сама виновата. Наверняка довела. У вас у всех гордость вместо ума. Вот я своего терпела — и ничего, сорок лет прожили.
Ирина улыбнулась одной губой. В этой улыбке не было ни злости, ни согласия — просто усталость. На подоконнике стоял цветок с засохшими листьями, в горшке белела сухая земля. Она давно забыла его поливать.
В зале гудела стиральная машина. На диване — две куртки, детские кроссовки, розовая шапка с помпоном. В квартире пахло сыростью и немного — сигаретным дымом. Он так и не вынес бычки с балкона, обязательно сунет их в банку из-под кофе, потом забудет выбросить. Ирина знала его привычки до мелочей.
Она включила чайник — щелчок пробежал по комнате как тревожный сигнал.
— Не спеши с разводом, — снова начала свекровь. — Подумай. Женщина — как клей, держит семью вместе. Ты ведь ради детей старалась?
— Старалась, — выдохнула Ирина. — А они, знаешь, не слепые. Всё видят. Даже когда молчат.
Свекровь помолчала, глядя в окно. За стеклом темнело, короткий день выдыхался серым светом. На стекле таяли редкие капли — будто кто-то тихо плакал снаружи.
Когда муж вернулся, она не стала с ним разговаривать. Только достала чемоданы, поставила в коридоре. Он замер на пороге, будто наткнулся на стену.
— Что это? — голос хрипел от холода. — С ума сошла? Мам, это ты придумала?
Свекровь вскочила.
— Я её уговаривала, — оправдывалась она. — Не слушает! Уперлась!
Он обернулся к Ирине.
— Ради чего весь этот цирк? Я же сказал — это ничего не значит!
— А я сказала — значит, для меня, — ответила она.
Потом была тишина. Только гул прибора на кухне, будто кто-то пил воду непрерывно. Ирина сильно потянулась рукой к кружке, чтобы скрыть дрожь.
— Ты ведь ради детей должна... — начала свекровь, но Ирина подняла взгляд.
— Ради детей я уезжаю, — сказала спокойно. — Чтобы они видели, как женщина не унижается. Чтобы умели выбирать себя.
Старуха побледнела.
— Глупости! Где ты будешь жить? Чем кормить?
— Разберусь.
Он стоял молча. Руки засунуты в карманы, плечи опущены. Снизу послышался грохот мусоропровода, и кто-то крикнул: «Осторожней!». Ирина почему-то подумала, что так и звучит их жизнь — чужой шум, чужие слова.
Позже, когда дети легли спать, она сидела на кухне. Билеты лежали рядом. По телевизору глухо шел сериал, лица на экране говорили о любви, но казались дальними, чужими. Ирина взяла телефон и выключила звук. Не хотела слушать ничьих слов — даже своих.
Снаружи поскрипывал подъездный пол. Кто-то спускался вниз. Может, сосед, может, он сам. Но дверь не хлопнула.
Она вспомнила, как шесть лет назад они ехали в Сочи. Те же даты. Только тогда он держал дочку на руках, а она — его рюкзак. Тогда казалось, всё можно начать сначала.
Теперь — наоборот.
— Ты меня заставляешь выглядеть глупец, — сказал муж, войдя в кухню. — У соседей на язык попадём. Дети спрашивают, ты любишь меня?
— Раньше любила, — ответила Ирина. — Пока не пришлось выбирать между ними и собой.
— Да брось! Женщина прощает, если умная.
— Я — не умная, — усмехнулась. — Я живая.
Когда он ушёл спать, Ирина достала с верхней полки старую коробку — ту самую, где лежали письма, детские рисунки, несколько чеков и одна записка, написанная торопливо, мужским почерком. Она помнила, как нашла её в тот день, когда заподозрила измену. Тогда не прочла до конца — не могла.
Теперь достала бумагу. Свет от лампы падал неровно, под углом. Чернила потускнели.
«Я знаю, я подлый. Но я себя боюсь больше, чем потерять семью. Если узнаешь, — молчи. Я всё исправлю, только не уходи раньше, чем поймёшь».
Она перечитала трижды, не веря глазам. В уголке был прижат билет — старый, того самого рейса. Его не руки чужой женщины держали, а он сам — один.
Она сидела долго. В голове было пусто. Только одно понимание: всё, что она думала про вину, про себя, про него — было неправильным. Никто не победил. Все проиграли.
Она прикрыла ладонью лицо, будто от света. Казалось, что-то внутри в ней опустилось — тихо, без звука.