— Готовь ужин на двадцать человек, родня едет, — объявил Паша, даже не подняв головы от телефона.
Марина застыла посреди кухни, держа в руках пакет молока.
— Что? — голос выдал и усталость, и непонимание.
— Родня, говорю. Мама, тётка, брат с женой, дети… Все. Приезжают к нам. На вечер. — Он улыбнулся как будто говорил о чём-то радостном.
— Сегодня? — она поставила пакет на стол, глядя на раковину, полную грязной посуды.
— А что такого? День выходной, я договорился. Они соскучились.
У Марины дрогнули пальцы. В холодильнике — полбанки майонеза, две сосиски и остатки борща. Мяса ноль. Хлеб — чёрствый.
Она тихо выдохнула.
— А предупредить заранее — не судьба?
— Да чего ты начинаешь? — Паша покосился на неё. — Я, между прочим, для семьи стараюсь. Чтоб все вместе, по-человечески. А ты опять в своём репертуаре.
Марина молча отвернулась. Достала нож, стала механически чистить картошку. Лезвие постукивало по доске.
Паша громко зевнул, пошёл в комнату.
Оттуда послышался гул телевизора и его довольный смех.
Кухня была холодная, батареи еле тёплые. Сквозь окно виднелся серый декабрьский день, мокрый снег растекался по подоконнику.
Она стояла и думала, что в сорок восемь лет ощущает себя старухой.
Каждый день один и тот же: работа в поликлинике, очередь у регистратуры, вечно недовольные пациенты, потом домой — готовить, стирать, гладить.
А Паша — «душа компании». Всегда с телефоном, с подшучиванием, с уверенностью, что всё в порядке.
Через час позвонила свекровь.
— Мариш, привет! Ну что, готовишь? Мы тебя не стесним?
— Конечно, — Марина криво улыбнулась в трубку. — Как можно.
— Замечательно. Мы с Пашей всё обсудили. Я салат «Оливье» сделаю, остальное ты. Только не перестарайся — ты у нас любишь лишнего наготовить.
— Не переживайте, — сухо ответила она.
— И пусть квартира чистая будет, ладно? Дети маленькие, чтоб не зацепились. Я ж помню, твой ковёр весь в пятнах, — и свекровь засмеялась своим сиплым смехом.
Марина отключила телефон. Стояла посреди кухни, чувствуя, как жжение поднимается к горлу.
На столешнице — остывший кофе, недоеденная корочка хлеба, запах пережаренного масла.
Она включила кран — и тонкая струя воды била в металлическую раковину, разбрасывая мелкие капли. Кран подкапывал, кап-кап-кап… в такт сердцу.
— Паша! — крикнула она.
— Чего? — донеслось из комнаты.
— Ты хоть за продуктами сходи!
— Да чего там сходить, — лениво откликнулся он. — У тебя всё есть.
— Всё?! У меня два яйца и полбанки кетчупа!
Он появился в дверях, почесывая затылок.
— Не ори. Я думал, ты уже что-то приготовила. А мать торт привезёт. Ну, максимум, в магазин схожу потом.
Марина положила нож и посмотрела на него — устало, без злости.
— Ты хоть раз задумался, что я не железная?
Он пожал плечами.
— Да ладно тебе. Не драматизируй. Родня приедет, повеселимся. Выпьем. Мама говорит, что скучно ты стала. Раньше смеяться умела.
Эти слова будто холодной водой обожгли.
Она развернулась к окну, чтобы не сказать что-то резкое.
С улицы тянуло промозглым холодом. Серая мгла накрывала двор, редкие прохожие спешили, кутаясь в шарфы.
Раньше — когда?
Когда она с двумя детьми просыпалась в пять утра, варила кашу и мыла пол, пока Паша спал после ночных гулянок?
Или когда свекровь звонила каждый вечер, «проверяла, как делишки», и между строк учила — как заботиться о мужчине?
Марина тихо выключила газ, села к столу.
Чистить картошку больше не было сил.
Через полчаса позвонила соседка, Света.
— Марин, ты дома?
— Дома.
— Ну с тебя пироги, говорят? Твоя свекровь уже внизу, всем рассказывает, что Паша упрекает тебя — не готовишь, не убираешь.
Марина попыталась усмехнуться.
— Серьёзно? Как мило.
Света понизила голос:
— Не принимай близко. Просто подумала… если тебе нужно воздухом подышать — приходи вечером. Сиди у меня, чай попьём.
Эта фраза застряла где-то внутри.
Когда к вечеру пришла свекровь — в шубе, с пакетом в руках, — в кухне уже пахло чем-то пригоревшим.
— Ой, Мариш, что у тебя тут? Боже, дым стоит! — она поспешно открыла форточку, откуда ворвался ледяной ветер.
— Котлеты подгорели.
— Ты и котлеты не можешь пожарить? — осудительно покачала она головой. — Невестка называется.
Паша любовно взял у матери пакет.
— Мам, ты не волнуйся. Она справится. Просто устала.
Эти слова прозвучали покровительственно, как будто она — девочка, а не жена с двадцатилетним стажем.
Она стояла, вытирая руки о полотенце, и видела, как свекровь хозяйничает на её кухне: переставляет кастрюли, проверяет холодильник, ворчит, что «всё не по уму».
Паша с братом вязли в пивных разговорах о рыбалке, тётка притворно восхищалась «уютом».
А у Марины внутри всё кипело — без звука, без слов.
Когда все наконец разошлись, было почти полночь.
Скрипели половицы, гул стиральной машины глушил тишину.
Паша уже спал на диване, раскинувшись, как ребёнок.
Марина стояла у окна, смотрела на мокрый асфальт. Дождь превращался в крупу снега.
Ей вдруг стало непереносимо душно в этой квартире — среди остатков салата, крошек на столе, чужого смеха, въевшегося в стены.
Утром она проснулась первой.
Кофе остыл ещё до того, как она сделала первый глоток.
На столе — грязная посуда, на стуле — чужие куртки.
Паша храпел. Телефон вибрировал в его руке.
«Марина, хватит», — произнесла она вслух.
Она открыла холодильник, взяла остаток торта, накрыла крышкой и поставила обратно.
Потом медленно начала собирать сумку — паспорт, кошелёк, ключи, телефон.
Зашнуровала сапоги, закрыла дверь. Схватилась за ключ — и всё же повернула его с другой стороны.
Пусть решает сам. Пусть готовит хоть сто гостевых вечеров.
Через два часа она уже сидела у Светы.
Света принесла чай, включила радио, говорила что-то про сериал, а Марина никак не могла услышать слова.
Она смотрела в окно, где за стеклом таяли мокрые листья и серый день коротал время.
— Марин, ты точно в порядке? — тихо спросила подруга.
— Наверное.
Прошла неделя.
Муж звонил — сначала раздражённо, потом умоляюще. Потом перестал.
Но на сердце у Марины не было облегчения. Только пустота.
А потом, вечером, когда она вернулась в свою опустевшую квартиру, на коврике у двери лежал конверт.
Без обратного адреса.
Бумага была влажная, капли воды расплылись пятнами.
Она вскрыла конверт ногтем, дрожащими пальцами извлекла сложенный лист.
Почерк — знакомый до дрожи. Ровный, аккуратный. Почерк свекрови.
«Марина, я знаю, что ты считаешь меня врагом. Но ты должна прочитать это. Не для себя — ради Паши».
Дальше — несколько строк.
Марина перечитывала их снова и снова, и не могла поверить глазам.
Каждое слово било в грудь, как удар.
Мир вокруг будто растворился.
Она уронила лист на пол, прислонилась к стене.
Пальцы не слушались.
Губы еле шептали:
— Этого не может быть... Мы совершили страшную ошибку...
Читать 2 часть>>>