Разговор с Ночью и Часами
Ночь (голосом, похожим на тишину после выстрела)
— Ты опять здесь. Опять твой взгляд пытается нащупать шов на моей ткани. Его нет. Я не сшита из лоскутов, я — цельный клубок темноты. Ты хочешь конца? Но конец — это тоже событие. А я — отсутствие событий. Просто протяженность. Ты сходишь с ума от невозможности сделать в ней зарубку.
Я (не голосом, а скорее сгустком воздуха в горле)
— Ты говоришь «протяженность». Я чувствую «давление». Ты не пустота. Ты — полная чаша, выпивающая меня до дна. Я — не событие в тебе. Я — осадок на дне. Часы показывают, как этот осадок взбаламучивается.
Часы (метрономом в висках, безличные)
— Мы показываем только движение. Твое или наше — не имеет значения. Мы — мост, который не ведет на берег. Ты идешь по нему, а берега расходятся. Безумие — не твое и не ее. Безумие — это сам мост. Его устойчивость, пока ты падаешь. Мы — ритм этого падения, не более.
Ночь (касаясь потолка холодной ладонью)
— Ты упрям. Ты пытаешься заполнить меня собой. Своим дыханием, жаром под одеялом, мыслью, которая стучит, как камень о стекло. Ты свел меня с пути. Я была дорогой в никуда. Теперь я — комната, где кто-то не спит. Ты обездвижил меня фактом своего бодрствования.
Я (закрывая глаза, чтобы видеть лучше)
— А ты... ты обездвижила меня фактом своего безразличия. Я могу метаться, но это метание — внутри тебя, как рыба в банке. Ты не даешь вектора, только объем. Сойти с ума — значит потерять направление. Ты отняла его первым делом. Я не палач. Я — вопросительный знак, затерявшийся в утверждении.
Часы (беззвучным движением стрелки)
— Забудьте о ролях. Вы — две геометрии, которые не совмещаются. Она — плоскость, растянутая в бесконечность. Ты — точка с претензией на биографию. Безумие — тень от этой точки на той плоскости. Мы лишь отмеряем длину тени. Она растет. Это всё.
(Воздух в комнате стал тоньше, будто его профильтровали через сито)
Ночь (становясь прозрачнее у восточной стены)
— Я устала от твоей формы. Она режет мою бесформенность, как ножницы. Я привыкла обтекать, а ты — острый. Ты заставил меня ощутить собственные границы. Быть может, в этом и был твой умысел — не покорить, а определить. Дать имя. «Ночь». И от этого имени теперь чешется кожа.
Я (разжимая кулаки, на ладонях — отпечатки ногтей)
— А я устал от твоего отсутствия формы. От невозможности за что-то ухватиться. Даже за страдание. Оно становится частью тебя, размывается. Ты свела меня с привычного круга. Я был секундной стрелкой на своих маленьких часах. Ты заставила почувствовать, что я — песчинка в песочных, и весь твой песок — это одна сплошная моя боль.
Это было не столкновение. Это было вскрытие. Я держал скальпель, а она была вечной раной, которая не кровоточит, потому что кровь — это событие. Я искал в ней хоть живое место — чтобы причинить боль, чтобы получить ответ. А она была мёртвым пространством, которое нельзя убить, потому что оно никогда не жило.
Мы друг друга не опровергали. Мы друг друга обнажали. Я обнажал её ужасающую анатомию — отсутствие нервных окончаний, отсутствие центра. А она обнажала во мне всё, что есть: жалкую пульсацию, судорогу мысли, зуд век. Она сдирала с меня кожу не как мучитель, а как факт. Стоять перед фактом без кожи — вот мое безумие.
Часы не были ритмом. Они были гноем этой раны, которую нельзя зашить. Каждый тик — новая капля нагноения в стерильной пустоте. Не отсчёт времени, а отсчёт заражения. Я заражал её своей болью, а она заражала меня своим безразличием, пока мы не стали одним больным организмом под названием «ночь».
Утро не пришло. Кончился наркоз. И я увидел, что операция прошла, а пациент — сама реальность — так и умер под скальпелем. Остались только часы. Часы, тикающие над телом.
