— Опять пустой холодильник, да? — Марина стояла с открытой дверцей, взглядом пересчитывая полки. — Было два контейнера с котлетами. Теперь один.
— Может, съел кто, — отозвался Юра из комнаты, не отрываясь от телефона.
— "Кто" — это кто? Я с работы пришла три часа назад. Вчера готовила — помню каждую котлету.
— Мамка заходила днём, — спокойно сказал муж. — Ей в поликлинику было по пути.
— А-а, ну конечно. Поликлиника, потом полка с котлетами... — Марина стукнула дверцей холодильника чуть громче, чем надо. — У тебя мать без визитов не может?
— Не начинай. Ей тяжело одной, — Юра встал, вытянул спину, будто собрался в бой. — Ты же знаешь, она после падения всё еще с палочкой ходит.
— С палочкой, да. А руку в холодильник тянет без проблем.
Пауза. Только гул холодильника. И её собственное дыхание — рваное, от обиды.
— Мариш, ну что ты. Она же не специально, — Юра подошёл, положил руку на плечо, но она сбросила.
— Не специально — это если кусочек хлеба взять. А не контейнер с котлетами, которые я два часа жарила. На неделю!
— Ладно, я зайду, куплю фарша, сделаешь ещё.
— Конечно, я и куплю, и сделаю, и дам ей полконтейнера. Удобно.
— Ты опять начинаешь с издёвкой, — холодно сказал он.
— А как мне? Я устала быть одной на кухне, одной в жизни, понимаешь? А ты сидишь и молчишь.
— Ты вечно всё в трагедию превращаешь, — отмахнулся Юра. — Мама одна.
— А я кто? Тоже не толпа.
Слова падали, как камни. Между ними — длинные паузы, где слышно было, как из крана капает вода.
Марина повернулась к окну. За стеклом — серое небо, промозглый декабрь. Люди спешили, кутаясь в шарфы, окна домов дымно мерцали.
Она почувствовала усталость до тошноты: каждый день повторяется одно и то же. Работа, покупки, готовка. И маленькие кражи — то масла не стало, то яиц, то вот теперь котлеты.
Смешно? Нет. Смеха уже не было.
Вечером она всё-таки подошла к мужу:
— Знаешь, я поняла, мне просто неприятно. Я не против помочь. Но спросить можно? Один звонок — "Мариш, возьму для себя". Всё.
— Она думает, ты против. Боится. — Он произнёс это так, будто занял сторону матери, не задумываясь.
— Боится? Меня? Юр, ты вообще слышишь себя?
— Да слышу. И вижу, как ты на неё реагируешь. Сразу в оборону.
— Потому что она ведёт себя, как хозяйка.
Он махнул рукой и ушёл в комнату. Она осталась на кухне. Долго стояла, пока чайник не вскипел и не начал шипеть.
Потом тихо сказала самой себе:
— Всё. Больше я молчать не буду.
На следующий день — новый “случай”. Исчезли яйца. Пять штук, ровно.
Марина даже не удивилась. Вздохнула и пошла на балкон — там стоял старый термос, наполовину пустой. Из него тянуло остывшим кофе. Пахло горечью.
Она взяла пальто и пошла.
У свекрови дверь открыла сама виновница. Худенькая, с усталым лицом, но в глазах — что-то детское, упругое.
— Маринка! Заходи, милая. Я блинов напекла.
— Спасибо, не голодная, — быстро сказала Марина.
— Ну хоть чаю.
— Нет времени. Я просто… хотела спросить, может, вы заходили вчера?
— Заходила, да. Разные бумажки Юре принесла. А что?
— Да так, просто спрашиваю.
Пауза.
— Ой, а котлеты, что ли, ваши взяла? — тихо, почти виновато, сказала свекровь. — Мне показалось, там много. Я пару штучек сыну положила, он любит ваши.
Марина молчала.
— Прости, если без спроса. Я всё понимаю. Просто... стараюсь, как умею.
В этих словах что-то дрогнуло.
Но момент уже прошёл. Марина только кивнула:
— Всего доброго, — и ушла.
Неделя шла как в тумане.
Юра стал холоднее. Ел в комнате. На кухне появлялся редко.
Однажды вечером Марина услышала, как он по телефону говорит матери:
— Да, забери пока ту кастрюлю. Тут Марина гонит, что “обкрадываешь”.
— Да я же просто… — тот самый тон. Слеза и обида.
Марина вышла — босиком, по холодному полу. Дверь в комнату приоткрыта.
— Хочешь — иди к ней жить, если так проще, — тихо сказала. — Я уже устала от этого театра.
Юра молча смотрел, потом кинул:
— Может, и пойду. Там хотя бы без крика.
Она не ответила. Пошла на кухню и включила воду. Хотелось заглушить звук в голове. Шум струи был спасением.
Через пару дней свекровь попала в больницу. Марина узнала через соседку. Та звонит:
— Ваша свекровь, наверное, задержится. Говорят, проверяют сердце.
Марина кивнула в трубку:
— Поняла.
Она не стала звонить Юре. Зачем — он и так знает.
Ночью не спала. Потом неожиданно для себя поехала к старой квартире свекрови. Как будто кто-то подталкивал: “Проверь. Убедись. Докажи, что права.”
Ключ у неё был — на всякий случай, остался после ремонта. В прихожей — запах старых ковров и сырости. Половицы скрипнули.
Она прошла на кухню.
Холодильник, облезлый, со звуком, как тихий вздох. Открыла дверцу. Всё казалось обычным: кастрюля, банка компота, немного колбасы.
Потом — морозилка. Металлическая ручка примерзла к пальцам.
Пакеты. Несколько, аккуратно пронумерованных, с датами.
“Котлеты Юрины. Разогреть, когда меня не будет.”
“Суп куриный. Не забудь, сынок, отогреть.”
“Пирожки с мясом. На день рождения, если не успею.”
Марина застыла.
Пакеты легкие, все выровненные, словно каждая подпись — движение любви, застывшее в морозе.
Она стояла, чувствуя, как всё рушится внутри.
В голове вспыхивали сцены — её слова, упрёки, то, как хлопала дверцей холодильника, как раздражённо вытирала руки о полотенце.
И — лицо свекрови в тот день: чуть виноватое, но с каким-то странным покоем.
Марина села прямо на табурет. Долгое молчание. Только морозилка пыхтела, тихо, как старуха, что дышит во сне.
Пакет в руке дрожал.
И в груди начинало ломить, будто бы воздух кончился.
Она поняла всё. И как поздно.
Слёзы пришли внезапно, без звука.
Мир чуть накренился.
Марина стояла с замороженным пакетом в руках, а под ногами скрипели половицы — будто дом тихо сожалел вместе с ней.
Читать 2 часть>>>