— А я спрашиваю, где мясо? — голос Евгении дрогнул, но она держала себя. — Вчера лежало два куска, сегодня — пусто.
— Да что ты сразу орёшь! — буркнул Юрий, не отрываясь от телефона. — Мама забрала, ей суп варить.
— Мама? — она замерла. — То есть опять?
Он пожал плечами, будто речь шла не о её нервах, а о погоде.
— Ну а что такого? Ей тяжело. Одной.
— Тяжело — значит, можно лезть в чужой холодильник?
— Это не чужой, Женя, — спокойно сказал он. — Это общий.
— Общий?! — она засмеялась, но смех выдал злость. — А ты спросил, кто это мясо купил?
Юрий помолчал. Она поняла по выражению его лица: не спросил. Опять.
На столе дымилась кастрюля с пюре, но запаха она не чувствовала. Только мысли клокотали.
В соседней комнате тиканье часов казалось издевательством — ровным, глухим, равнодушным.
Евгения села на край стола, обхватила кружку с остывшим кофе. Сын где-то стучал по клавишам — вечерние уроки. Юрий листал новости, облокотившись на стул. Будто всё нормально.
Как всегда.
Только теперь внутри неё росло что‑то твёрдое, непривычное — не обида, не ревность. В нём было чувство, что кто‑то переступает её границу снова и снова, а она всё отступает.
На следующий день она решила не молчать. С утра прямо по дороге с магазина зашла к свекрови. Дом старый, подъезд пах плесенью и чужими сапогами.
Нина Петровна открыла сразу, будто ждала.
— О, Женечка… Заходи, проходи!
Она улыбалась широко, искренне. Но глаза — те были усталые, красные. Евгения заметила дырку на рукаве халата и подумала: Неужели правда тяжело?
Но вспышка вчерашней обиды сжала сердце.
— Нина Петровна, а вы бы, пожалуйста, без моего холодильника.
Свекровь опешила.
— Так я ж… Я же только чуток взяла, Юре супчик хотела сварить, у него ведь давление понижается…
— У него, между прочим, взрослая жена есть, — перебила Евгения. — Пусть сам варит, если голодный.
Нина Петровна кивнула, но не спорила. Лишь прошептала:
— Ну, как знаешь, доченька.
"Доченька" прилипло, как что‑то липкое.
— Чего ты добилась? Мама плакала! — выкрикнул он.
— Пусть! Я тоже плачу, только в ванной, чтобы сын не слышал.
— Она тебе что сделала?!
— Ничего! Вот именно — ничего, кроме того, что ты всегда за неё!
Он хлопнул дверцей шкафа, крикнул что‑то про "черствость", про "неженственность".
А она впервые не оправдывалась. Просто села у окна. Небо низкое, серое. Дождь моросил, стекло дышало влагой. В отражении окна — чужое лицо. Твёрдое, постаревшее, но спокойное.
Впервые ей стало всё равно, что он подумает.
Прошла неделя. Свекровь по телефону не звонила, муж мрачнел. В квартире пахло чужим отчуждением, как в неподогретом подъезде — сырость и холод.
Однажды он бросил между прочим:
— Мама в больнице.
— Почему ты только сейчас?..
— Не хотел тебя нервировать.
Она хотела сказать "поедем вместе", но язык не повернулся. Он взял куртку, ушёл один.
Женя осталась на кухне, положив локти на стол, и долго смотрела на сковороду, где остыли котлеты.
Через пару дней вечером позвонила соседка Нины Петровны.
— Женя, ты, может, зайди к свекрови… Там свет горит, а она ведь в больнице. Наверное, забыла выключить.
Она колебалась. Но ключ был у них общий — он лежал в прихожей, на полке рядом с батарейками и инструкцией от чайника.
Пальцы сами его взяли.
Квартира свекрови встретила тишиной и запахом хлорки.
Привычные кружевные салфетки на телевизоре, кружка на столе с надписью «Юрка, мамин герой».
Евгения прошла на кухню. Хотела просто выключить свет.
Потом вспомнила про мясо. И вдруг — как упрямый ток в голове: Посмотрю. Только посмотрю.
Она открыла холодильник.
Полки аккуратно разобраны. На верхней — замороженные пакеты с надписями чёрным маркером:
"Юрины котлеты. Разогреть, когда меня не будет."
"Суп. Добавить картошку. Не переварить."
"Пельмени. Половина — Евгении."
Её дыхание сбилось.
На дверце моргала лампочка, мягкий свет падал на надписи, будто подсвечивал её собственную вину.
Она взяла один пакет, пальцы затряслись. Плёнка холодная, как лёд, в глазах расплылись буквы.
"Любимому сыну. Чтобы не голодал."
Мир будто качнулся. Она прижала пакет к груди, не веря, что только что считала эту женщину врагом.
Поняла: всё это время та просто боялась не успеть — и пыталась заботиться о нём, как умела.
Только теперь Евгения поняла, чего стоила та грусть в глазах.
Она стояла посреди кухни, не в силах уйти, пока капли с пакета стекали на пол.
И самой стало холодно, как от открытого морозильника.
Читать 2 часть>>>