Ожидание симметрии
Комната — куб тишины. В нем — стол, стул, я, и все это стоит на плоскости прошлого, которая сегодня дала трещину. Часы жуют секунды. Кошка, полосатый философ, спит на книгах, ее ребра мерно поднимаются — живой метроном забвения. Я завариваю кофе, ритуал из молотых зерен и кипятка, чтобы напоить пустоту внутри. Она прожорлива.
Сегодня умер человек. А с ним — целая страна, которая была моим детством. Она не на карте. Ее границы пролегали меж стенами кухни, где ты, надев поверх домашних очков еще одни, кинематографические, превращался в четырехглазого провидца. «Так лучше видно», — говорил ты, и мир на экране послушно становился глубже, резче. Ты всегда искал дополнительный фокус, еще один слой реальности.
Помню твои руки, крупные, неуклюжие с карандашом, но такие точные с елочным шариком. Помню, как мы тащили ту сосну, настоящую, пахнущую снегом и смолой, хотя за окном был только слякотный декабрь. Ты шел впереди, неся макушку, я — комель, и мы были двумя точками, соединяющими небо и асфальт этим живым, колючим мостом. Мы спорили о маршруте, ругались, смеялись. Было физически тяжело. Сейчас тяжесть иная — гравитация отсутствия. Нести нечего, но спина все равно гнется.
Твой черный кот, пушистая тень, сидел на форточке, наблюдая, как мы в облаках пара варим не просто ужин, а целый вечер, целую жизнь в миниатюре. Ты учил меня различать сорта чая по запаху и рассказывал анекдоты так, что я смеялся еще до кульминации. В твоем присутствии время текло иначе — не песок в часах, а мед в сотах, густой, сладкий, предназначенный для запаса.
Мой друг. Теперь это слово висит в воздухе, как вопросительный знак после утверждения, которое уже не оспорить.
Я сохраню не образ, а детали, из которых он был собран, как модель из хрупких деталей. Скрип твоего стула. Манеру поправлять очки двумя пальцами. Елочные игрушки — эту смешную коллекцию стеклянных миров: космонавта с переклеенной головой, шишку, расписанную блестками, шарик в виде яблока, в которое ты когда-то вкрутил крючок. Каждую — историю. Каждую историю — субботу.
Буду наряжать елку. Каждый год. Один, но не один — с призраком твоих привычек за спиной. Буду спорить вслух с твоим вкусом и невольно подчиняться ему. Это и будет наша встреча. Ритуал заменяет присутствие, как карта — территорию.
Придет время, и мы еще выпьем чаю. На той самой кухне, где пар будет рисовать на стекле те же узоры, а черный кот будет сидеть на том же подоконнике, охраняя порог между мирами. Мы помолчим. Потом ты скажешь что-нибудь простое и точное, отчего все встанет на свои места.
Но позже.
Сейчас же кофе остывает. Кошка потягивается, и ее полосы плывут, как строки в неверной копии. Я беру перо. Белый лист — это не начало, а продолжение молчания, которое теперь надо одомашнить, расставить в нем знакомую мебель памяти. Перо скрипит, оставляя черные следы на белизне, как сапоги на снегу той далекой дороги, где мы с тобой несли домой целое дерево. Шаг за шагом. Молча. Но вместе.
