Эта статья написана от лица реального бобра - первого парашютиста и спасителя своего семейства.
Меня зовут Джеронимо, и, возможно, вы видели меня в интернете — точнее, мои прыжки. Я тот самый бобр-испытатель, которого люди снова и снова сбрасывали с неба в ящике с парашютом, чтобы мои сородичи смогли успешно переселиться на новую землю.
Если вы думаете, что это звучит странно — поверьте, для бобра это БЕЗУМИЕ.
Но давайте по порядку. Я родился обычным речным инженером: строил плотины, укреплял берега, расширял пруды. Мы, бобры, приносим много пользы природе: запасаем и фильтруем воду, снижаем урон от наводнений. Но наша деятельность часто идёт вразрез с интересами и комфортом людей.
Как мы чуть не исчезли — и внезапно стали «ценными специалистами»
Ещё до моего рождения у моего рода с людьми была долгая и мрачная история. Нас веками истребляли ради меха. Когда-то бобров в Северной Америке были сотни миллионов, а к началу XX века от этого богатства осталась горстка — около ста тысяч, да и те в основном в Канаде.
Потом что-то щёлкнуло. Люди вдруг заметили странную вещь: там, где мы ещё оставались, реки меньше пересыхали, наводнения не столь губительны, вода была чище, а вокруг наших прудов было много птицы, рыбы и другой живности.
Нас внезапно перестали считать просто мехом. В бумагах нас стали называть «ключевым видом» и «инженером экосистем».
А вы думаете легко построить плотину, когда у тебя лапки?
Штаты начали ограничивать отлов и даже возвращать бобров туда, где мы когда-то жили. Для нас это звучало как чудо: ещё вчера нас гнали, а сегодня предлагают переехать в новые районы — официально, с бумагами и печатями.
Начало моей истории: Айдахо, дачники и нервные люди
Моё поколение уже жило в другое время. В Айдахо нас стало достаточно, чтобы мы снова начали строить плотины возле рек и озёр. Проблема в том, что люди за это время тоже размножились и расползлись.
После войны вокруг озера Пайетт и в городке Макколл выросли курорты и дачи. Люди обожают ставить свои дома там же, где любим жить мы: вдоль ручьёв и берегов. Они зовут это «отличный вид на воду». Мы называем это «отличное место для плотины».
С их точки зрения, мы вели себя ужасно.
Мы:
— валили им деревья вдоль берегов,
— подмывали участки,
— забивали плотинами их аккуратные оросительные канавы,
— а иногда ещё и затапливали поля.
С нашей точки зрения, всё было наоборот: они залезли в наши ручьи, а потом удивились, что вода поднимается там, где живут бобры.
Департамент рыболовства и охоты штата оказался между двух миров. Убивать нас «как раньше» нельзя — люди наконец поняли, что без нас реки и болота беднеют. Но и оставить нас валить яблони перед дорогими домами тоже никто не собирался.
Так мы оказались кандидатами на переселение.
В бумагах это звучало сухо: «перемещение бобров в бассейн Чемберлен». На нашем бобровом языке это примерно означало: «вас заберут подальше от людей и дадут новую реку, где можно развернуться».
Я тогда ещё не знал, что стану главным испытателем самого странного способа переезда в истории нашего вида.
Оказалось, что нас не так просто перевозить.
Прежде чем в моей жизни появился парашют, люди уже успели убедиться: перевести бобра в начале XX века - задача не самая простая и мучительная для всех.
До меня были другие бобры-испытатели. Где-то далеко наших сородичей пытались перевозить «по-старинке»: в ящиках, на лошадях, по горным тропам.
Для бобра такой переезд — как для человека запертый вагон без кондиционера:
жарко, сухо, душно, ни воды, ни нормального движения. Некоторые до нового дома просто не доезжали.
Лошади тоже были не в восторге. Мы, бобры, когда нервничаем, не особенно стараемся это скрыть — фыркаем, бьём хвостом, пахнем так, что любой уважающий себя хищник задумается, стоит ли к нам приближаться. Лошади — существа пугливые. Сказать, что они были не в восторге от ящиков с бобрами на спине — ничего не сказать.
Люди поняли простую вещь: если продолжать такой цирк, пострадают все — и мы, и их лошади, и репутация департамента.
Им нужен был способ доставить нас в горный бассейн Чемберлен быстро, без многочасовой тряски и без риска сварить бобра в его собственном меху.
И вот тут на сцену выходит мой друг и коллега — человек, который решил, что идеальный бобёр в горах Айдахо должен сначала… полететь.
Именно мне предстояло помочь всё испытать, чтобы моя семья совершила безопасный перелет.
Знакомьтесь: Элмо Хеттер, человек, который решил скинуть бобра с неба
Элмо Хеттер был тем редким типом человека, который смотрит на проблему как инженер и немного безумец.
После войны в Америке осталось много армейских парашютов и опыта по сбросу грузов с воздуха. И вот Хеттер смотрит на карту:
— здесь наши бобры конфликтуют с дачниками,
— а вот там, в горах, есть идеальный бассейн Чемберлен — дикий, влажный, удалённый, где популяция бобров восстановилась не до конца.
— Если мы сбрасываем ящики с припасами, — рассуждал он, — почему бы не сбросить ящик… с бобром?
Так родилась идея, которая навсегда вписала моё имя в историю инженерной мысли Айдахо. Меня выбрали подходящим кандидатом: крепкий самец, достаточно взрослый, чтобы выдержать стресс, и достаточно здоровый, чтобы не развалиться от неожиданностей.
Сначала появился ящик — лёгкий, деревянный, с хитрым механизмом. Люди назвали его «раскладушкой». По сути это был чемодан для бобра, который должен был выдержать падение с неба, а при ударе о землю… сам открыться.
То есть, по их расчётам, я должен был:
- выдержать полёт,
- пережить удар о землю,
- выбраться из ящика,
- не затаить на них смертельную обиду и не вернуться мстить в Айдахо.
Честно? Не самый очевидный план с точки зрения бобра. Но в тот момент никто меня не спрашивал.
Первый полёт
Первый раз всё выглядело почти мирно. Меня аккуратно поместили в новый деревянный ящик. Внутри было тесно, но не смертельно: немного воздуха, запах свежего дерева и взволнованных людей.
Я привык к темноте: мы, бобры, часто работаем по ночам. Но тут тишина была странной: ни плеска воды, ни шороха тростника. Только далёкий гул, который постепенно становился всё громче. Самолет....
Ящик подняли, где-то рядом загрохотало, и всё тело ощутило тот самый момент — когда земля отрывается от тебя, а ты от неё. Для существа, которое всю жизнь жило на стыке воды и суши, это совсем новый тип ужаса: когда нет ни одного понятного элемента — ни дна, ни берега, ни течения.
Потом был рывок, короткая невесомость, и я вдруг ощутил, что мы падаем.
В этот момент я хотел затопить всё Айдахо. Но потом отпустило...
Удар оказался не таким страшным, как можно было ожидать. Ящик тряхнуло, внутри что-то щёлкнуло, крышка разъехалась — и наружу ворвался воздух, свет и запах травы.
Я выбрался, огляделся, увидел поле и людей, бегущих ко мне. Инстинкт подсказал очевидное: развернуться, сигануть куда-нибудь подальше и по возможности забыть об этих экспериментаторах.
Они, правда, были настойчивыми и быстрыми.
Потом всё повторилось. Меня поймали, посадили в ящик, закрыли. И снова гул, полёт, рывок, удар, щелчок, свет, люди, поле.
Так — много раз подряд. Я перестал убегать после приземления.
Люди потом писали в своих бумагах, что «Джеронимо в конце концов смирился и, как только мы подходили к нему с ящиком, заползал обратно сам».
С их точки зрения это выглядело как сотрудничество.
С моей — как циничный расчёт:
— Ладно, двуногие, я понял вашу игру. Хотите бобра-испытателя — получите. Но тогда давайте уже доделаем вашу дурацкую систему и перейдём к настоящей миссии.
Со временем я стал частью команды. Люди проверяли ремни, механизм раскрытия, угол падения. Я — проверял главное: можно ли после этого всего выбраться живым, без переломов и с сохранённым желанием вообще когда-либо снова строить плотины.
Каждый успешный полёт означал, что шансы моих сородичей добраться до нового дома в горах быстро и безопасно — растут. Всё ради семьи и будущего!
Операция «бобры в небе»
Полёты по кругу закончились, я еще жив.
В планах было переселить целую маленькую армию — семьдесят шесть бобров. Нас должны были отправить в горный бассейн Чемберлен, туда, где много воды, леса и мало дачников, готовых стрелять глазами (и не только глазами) за каждое сваленное дерево.
Началось переселение! Нас брали по два бобра, сажали в такой же ящик-«раскладушку», как у меня, следили, чтобы вес не превышал примерно сорока с лишним килограммов, подтягивали ремни, пристёгивали парашют. Это выглядело почти как сборка странного летающего чемодана: внутри — два растерянных специалиста по гидротехнике, снаружи — крылья из ткани.
Для людей это была чистая логистика и статистика:
— такой-то рейс,
— такое-то количество ящиков,
— такой-то район сброса,
— процент выживших.
Для нас — переселение рода. С каждым открывшимся ящиком в новом месте оказывались не просто два перепуганных грызуна, а будущие строители прудов, плотин и хаток, вокруг которых через несколько лет начнут селиться птицы, рыба и вся остальная компания, которая всегда идёт за водой.
Бобр-бунтарь
Люди все сконструировали и рассчитали правильно, но был один борб, не готовый идти на компромиссы и покорно сидеть в ящике.
Во время полета он прогрыз ящик и отправил в свой собственный и последний полёт. У него тоже была своя правда.
Подарок герою
Меня самого в этой операции ждал особый бонус. За выносливость и терпение люди решили «наградить» меня — отправить не одним, а сразу с гаремом: три молодые самки, новый участок и возможность наконец заняться тем, что бобры умеют лучше всего, — строить, а не летать.
Что я хочу сказать людям
Я — всего лишь бобр, который по недоразумению стал испытателем парашютной системы. Я не выбирал ни войн за мех, ни дачные посёлки, ни программу переселения.
Но я знаю одно:
каждый раз, когда вы видите тихий бобровый пруд, за ним стоит длинная цепочка решений — человеческих и наших. Кто‑то когда‑то решил не стрелять. Кто‑то — достать старый парашют. Кто‑то — рисковать и грызть ящик в небе. Кто‑то — просто строить плотину на новом месте.
Если вам покажут видео «летающих бобров» и скажут: «Смотри, какие забавные зверьки, их когда‑то сбрасывали с самолётов», — можете улыбнуться. А потом вспомнить, что за этой странной картинкой стоит простая мысль:
Иногда, чтобы спасти природу, достаточно не убивать того, кто умеет её удерживать. И, возможно, дать ему парашют.
С уважением,
Джеронимо,
бывший испытатель, действующий инженер экосистем.