Данное произведение тяжело назвать романом. Это аутопсия души, проведённая на живом человеке. «Записки из подполья» Фёдора Достоевского — это не литература в привычном смысле. Это духовный вирус, чёрная дыра, затягивающая читателя в бесконечный лабиринт саморазрушающейся мысли. Если в больших романах писатель исследовал мир через героев, то здесь он препарирует саму природу человеческого сознания, обнажая его рану — рефлексию, доведённую до садомазохистского экстаза. И этот текст, написанный от лица безымянного чиновника, бывшего коллежского асессора, — есть ключ ко всему Достоевскому и к той части русской души, что предпочла бы мучительную правду о себе — уютной, благополучной лжи.
Человек из-под пола: Почему его нельзя сыграть, а можно только им стать
Экранизировать «Записки» — задача, граничащая с кощунством. Ибо как визуализировать то, что происходит не в мире, а в разверзшейся бездне черепной коробки? Главный конфликт здесь — не с обществом, не с женщиной (Лиза), не с обидчиками (офицеры). Единственный и беспощадный враг Подпольного человека — он сам. Его сознание — это клетка, где палач и жертва — одно лицо. Как показать это в кадре? Длинными монологами в камеру? Но это будет лишь декламация. Весь ужас и гениальность текста — в процессе мышления. В том, как мысль, рождаясь, тут же сама себя высмеивает; как порыв к свету тут же затопляется грязью цинизма; как жажда любви выражается в желании унизить объект любви, чтобы доказать своё мнимое превосходство.
Его пытка — интеллектуальная. Его удовольствие — от собственного унижения. Он получает сладострастное наслаждение от зубной боли, от ощущения собственной ничтожности, от того, что «сознательно влез в грязь». «Я не только не могу стать злым, но ничем не могу стать: ни злым, ни добрым, ни подлецом, ни честным, ни героем, ни насекомым», — заявляет он. Это состояние паралича воли, вызванного гипертрофированным сознанием, — и есть главный «сюжет». Режиссёр, который возьмётся за экранизацию, должен будет не рассказать историю, а заразить зрителя этим состоянием, сделать его соучастником психического аутоиммунного заболевания. Почти невозможно. Потому что истинная драма — не в поступках, а в той чудовищной, самоедской паузе между импульсом и действием, где рождается вся мука «подполья».
Гимн «сознательному бессилию»: Почему рефлексия — и болезнь, и мета
«Я человек больной... Я злой человек. Непривлекательный я человек». С этой фразы всё начинается. Но это не признание. Это — позиция. Гордая, выстраданная, отравленная. Подпольный человек — это антигерой, объявивший войну всей системе ценностей современного ему мира. Чему?
- Кристальному дворцу. Утопическому миру всеобщей разумности, гармонии и благоденствия, который строили современные ему западники и социалисты (образ, напрямую бичующий Чернышевского и его роман «Что делать?»). Подпольный человек кричит: «Дайте мне чаю, да сахару в него, да и подите прочь с вашим дворцом!» Он готов на дно склянки, в грязь, лишь бы сохранить за собой своё хотенье, свой каприз, свою иррациональную, разрушительную свободу. Потому что в том «Кристальном дворце» всё будет рассчитано, и ему не останется места для самой дорогой его вещи — страдания.
- Законам природы и математике «дважды два четыре». Он восстаёт против самой логики мироздания. «Дважды два четыре — это уже не жизнь, господа, это начало смерти». Он бунтует, потому что признать эти законы — значит признать себя «штифтиком», винтиком в механизме, лишённым воли. И он предпочитает сознательное бессилие — бессознательной гармонии. Лучше быть несчастным, но свободным в своём несчастье, чем счастливым по принуждению разума.
В этом — страшное открытие Достоевского. Рефлексия, самокопание, эта «проклятая ипохондрия» — это не просто недостаток, не просто болезнь «лишнего человека». Это — высшая, трагическая форма утверждения своего «Я». Пусть это «Я» уродливо, злобно, бессильно. Но оно — своё. Подпольный человек — это сверхчеловек наизнанку. Не тот, кто переступил мораль во имя великой цели (как мечтал Раскольников), а тот, кто переступил через саму идею разумного смысла, чтобы упасть на дно — и с этого дна с гордостью заявить о своём праве на бессмыслицу. Он не герой, не мыслитель, не революционер. Он — бунтующий нерв, оголённый до такой степени, что любое прикосновение к миру причиняет невыносимую боль. И в этой боли он находит своё perverse наслаждение.
Достоевский в исповеди чиновника: Истоки полифонии
«Записки из подполья» — это лаборатория, где Достоевский впервые вывел формулу своего будущего великого романа. Всё — здесь.
Подпольный человек — прототип всех его будущих идеологов: Раскольникова, Ставрогина, Ивана Карамазова. Все они — его духовные дети, только помещённые в сюжетный водоворот. Он — чистый дух их бунта, лишённый даже внешней деятельности.
Двойничество. Вторая часть «Записок» — история отношений с Лизой — это первое воплощение темы двойничества. Он хочет её спасти и унижает. Жалеет и оскорбляет. Его любовь и ненависть — сиамские близнецы. Так будет потом у всех его героев: их лучшие порывы неизбежно вывернутся своей тёмной изнанкой.
Диалогичность и полифония. Весь текст — это яростный, истеричный диалог с воображаемым оппонентом. С читателем, с «господами», с самим собой. Он не излагает идеи — он на них нападает, от них защищается, их же и опровергает. Это будущая полифония больших романов, только сведённая к одному, расколотому голосу.
Достоевский не просто описывает «подполье». Он в нём живёт. Каждая строчка текста выстрадана его собственным опытом: и унижением, и комплексом неполноценности, и страхом перед «Кристальным дворцом» безбожного социализма, и спазмом рефлексии после каторги. Это его личная исповедь, пропущенная через увеличительное стекло гения и доведённая до логического абсурда.
Тяжесть текста как диагноз читателю: Почему это трудно читать (и это хорошо)
Если тебе скучно, тяжело, невыносимо читать «Записки из подполья» — есть хорошие новости. С большой вероятностью, твоя психика здорова, а душа не изъедена тем самым «подпольным» червем. Ты, возможно, не склонен к тому, чтобы по сорок раз на дню пережёвывать каждую свою неудачу, каждое неловкое слово, доводя себя до исступления. Ты, возможно, живёшь в мире действий, а не бесконечных саморефлексий.
Но есть и другая сторона. Неприятие этого текста часто рождается из экзистенциальной лени. Из желания видеть мир простым и ясным: добро — зло, друг — враг, смысл — бессмыслица. Подпольный человек взрывает все эти категории. Он показывает, что в одном человеке может одновременно жить и тоска по идеалу, и желание растоптать его. Что зло может быть интеллектуально изощрённым. Что страдание может быть добровольным и сладостным.
Чтение «Записок» — это опасный эксперимент над собой. Это как примерить на себя смирительную рубашку гиперсознания. Это пугает и отталкивает. Но тот, кто проходит через этот текст и узнаёт в его герое (со страхом и отвращением) часть себя, совершает акт огромной духовной важности. Он встречается со своим внутренним «подпольем» — с той частью души, что способна саботировать собственное счастье, издеваться над любовью, выбирать горечь правды вместо сладости иллюзии.
Это произведение — не для эстетического наслаждения. Это духовная прививка. Прививка от самодовольства, от веры в простые решения, от соблазна загнать сложность человеческой души в клетку рациональных формул. «Записки из подполья» кричат нам из XIX века то, что актуальнее всего в нашу эпоху тотальной самопрезентации и симуляции счастья: человек глубже, страшнее и трагичнее любой самой прекрасной теории о нём. И пока в мире есть хотя бы один человек, способный с мазохистским упоением ковыряться в ранах своего сознания, «Кристальный дворец» всеобщего благоденствия будет оставаться красивой, но смертельной утопией. Достоевский не даёт выхода из подполья. Он просто зажигает там свет — и предлагает нам посмотреть. Прямо в лицо той тьме, что таится в каждом из нас.