– И где колбаса, Валя?
– Какая колбаса?
– Та, что ты вчера из магазина тащила. Докторская.
– Вон, в холодильнике была.
Валентина открыла дверцу — пусто. Пакета нет. Ни колбасы, ни сыра, ни даже куска масла, который она спрятала за кастрюлей с борщом. Только банка с засохшим вареньем да тарелка с остывшей картошкой.
– Может, ты съела? – неуверенно произнёс Юра, стоя у окна с кружкой чая.
– Ага. И масло прям ложкой. И сыром закусила.
– Может, мама взяла… ну, ей же что, тяжело с утра выйти в магазин.
Валентина обернулась.
– Опять мама? То соль закончилась – мама, то полотенце пропало – мама. Юра, может, мы вообще жить будем в её холодильнике, а не в своём?
Юра отвёл глаза. Подоконник был в крошках. Наверное, он там хлеб резал. Мелочь, а Валентина заметила и разозлилась ещё сильнее — мелочи всегда добивают, когда внутри всё кипит.
– Она, может, просто забыла сказать, – тихо сказал он. – Возьмём — и всё. Большое дело.
– Нет, знаешь, большое. – Валентина закрыла двери холодильника. – Когда человек лезет в твой дом, берёт продукты, как у себя… это не забывчивость, Юра. Это отношение.
Он хотел что-то ответить, но в этот момент открылась входная дверь. На пороге появилась Нина Павловна.
– Что вы шушукайтесь тут? – спросила с обычной усмешкой. – Невестка опять недовольна?
– Не шушукаемся, мама, – торопливо сказал Юра. – Просто завтра на работу рано, устали.
– Это вы устали? Ха! А я что, в санатории живу? – Она сняла шубу, стряхнула с рукава мокрый снег. – Батареи еле греют, борщ у вас прокис – вот и прихватила с утра пару вещей. Думаете, я у вас на шее?..
– Мы ничего не думаем, – сухо ответила Валентина. – Просто вещи надо брать с разрешения.
– Господи, подумаешь. Колбаса. Не золото же. – Нина Павловна прошла на кухню, открыла кастрюлю, шумно вздохнула. – И кто борщ пересолил, а?
– Я. Сама, – ответила Валентина и потянулась за тряпкой, чтобы стереть крошки с подоконника.
Нина Павловна уселась, шумно выдохнув, будто несла мешок с картошкой.
– Жить с вами – как на минном поле, чесслово. Всё не так, всё не эдак. А я между прочим мать, если кто забыл.
– Никто не забыл, – всё так же спокойно. Хотя пальцы дрожали.
Юра встал, налил чай, неловко улыбнулся.
– Мама, пей. Может, присядь.
– Да я и сижу, – буркнула она и глянула на невестку. – А ты, Валя, не думай, я всё вижу. Ты ждёшь, когда я от вас уйду.
Валентина посмотрела прямо.
– Вы сами это сказали.
Молчание. Слышно было, как в коридоре капает из крана — будто время считает секунды до взрыва.
Нина Павловна ушла раньше обычного. Сказала "спать хочу" и закрылась у себя.
Юра шёл по дому молча, голова опущена. Валентина пересматривала свои покупки по чекам. Всё сошлось. Значит, не придумала. Не стерлась память.
– Юра, – позвала она. – Слушай, а ты вообще видишь, что происходит?
– Вижу, – тяжело выдохнул он. – Маме тяжело одной. Она привыкла по-своему.
– По-своему – это у себя, – перебила Валентина. – А не у нас.
– Валя, ну зачем тебе опять…
– А зачем мне постоянно молчать? Ты хочешь, чтобы я просто закрыла глаза? У тебя всё время "мама одна", "мама устала". А я кто? Робот, у которого железные нервы?
Юра уткнулся в стол, потер лоб ладонью.
– Ты не понимаешь. После смерти отца она совсем не та. Иногда путается, забывает.
Валентина тихо засмеялась – сухо, обиженно.
– Забывает? А я, значит, должна помнить всё. Когда она пришла и назвала меня через слово "эта". Когда показала соседке квартиру и сказала "вот тут сыну жить, а пока приходится с ней". Когда на мою зарплату купила чайник себе, "внуку потом пригодится". Заболела она, наверное, тогда тоже от заботы?
Юра нахмурился.
– Ты бы хоть немного понимания проявила. Ведь мама…
– Что мама?! – голос сорвался. – Мама твоя живёт у нас как хозяйка. Я прихожу домой и чувствую себя гостьей.
– Так уйди, если гостья, – вырвалось у него.
Мир на миг остановился.
Он не крикнул – просто сказал. Но так, что стало холодно.
На следующий день Валентина собрала вещи — без сцен, без крика. Сложила документы в сумку, прихватила свитер и плед. Шума почти не было: только скрип дверцы шкафа и звук пакета.
– Ты куда? – спросил Юра.
– К подруге.
– Надолго?
– Посмотрим.
Он стоял с виноватым лицом мальчика, у которого отобрали игрушку.
– Ты же сказала, что это дом на двоих…
– На троих, Юра. Оказалось – на троих.
Она ушла, не хлопнув дверью. В подъезде пахло хлоркой, издалека слышался лай собак.
Через неделю позвонила соседка Нины Павловны.
– Валя, с матерью Юриной беда…
– Что случилось?
– В больнице. Сердце. Юра там, но недолго сможет. Может, ты хотя бы заберёшь ключи? А то холодильник растает.
Валентина поехала почти машинально. По дороге думала, что не хочет видеть ни её, ни его, ни этот двор с гололёдом и облезшими перилами. Но всё равно шла.
Ключ заедал в замке, приходилось тянуть. В коридоре холодно. На кухне пахло тёплым молоком и каплями валерьянки. Холодильник гудел, будто кто-то тихо стонал.
Она открыла дверцу. Пакеты выстроились рядами, аккуратно, будто для отчёта: “Суп гороховый – на обед”, “Компот для Вали”, “Котлеты Юрины. Разогреть, когда меня не будет”.
Буквы кривые, неуверенные. Подписи сделаны фломастером, но видно, как рука дрожала.
Валентина стояла, держась за дверцу. Внизу — аккуратная баночка с оранжевой крышкой: “Борщ. Как любит мой мальчик. Добавить сметану.”
Она постояла ещё минуту, потом присела прямо на стул у стола.
Все звуки будто исчезли. Только гул холодильника и сердце – стучит, как чужое.
Она не знала, зачем пришла искать доказательства. Хотела убедиться, что была права. Что не зря кричала, не зря уходила.
Но в пакете было всё наоборот – доказательства того, что не права. Что кто-то просто хотел оставить след тепла.
Валентина провела пальцами по полусотёртым буквам, как по живому лицу.
С пакетом в руках она стояла посреди кухни, и мир тихо-плавно переставал быть прежним. Читать 2 часть>>>