— Ты опять мясо из морозилки взяла? — Женя застыла в дверях кухни, глядя на открытый холодильник.
— Да я чуть-чуть, — виновато ответила свекровь, доставая кульки с фаршем. — Котлеты хотела пожарить. Ну ты же не против, доченька?
Женя сжала губы. Слова будто тёплые, а внутри холод.
— Котлеты для нас с Юрой были. Я на неделю готовлю.
— Так я ж и вам потом принесу, — тихо. — У меня сковородка лучше жарит.
Сковородка. Конечно. Как же без неё. С той самой кастрюлей ещё с первого дня в их дом ходит, будто невестка — временно, а кухня — свекровина территория. Женя вытерла руки о полотенце, засопела.
— Мам, ну тебе же тяжело, зачем опять ругаться? — Юра, как обычно, встал между ними. Тёплый, мягкий. Вечно виноватый перед обеими.
— Тебе тяжело с ней, а не с нами! — отрезала Женя. — Пусть тогда со своей мамой живёт.
— Да перестань, — вздохнула свекровь. — Я, может, последний раз мясо жарю, руки у меня дрожат, — показала ладони, слегка трясущиеся. — Старость, что с меня взять.
Женя отвернулась.
— Театр, — пробормотала. — Как будто я не вижу, что каждую неделю продукты исчезают.
— Может, ты просто забыла, сколько приготовила? — неуверенно вставил Юра.
Женя фыркнула и хлопнула дверцей морозилки. Изнутри раздался тонкий звон замороженного стеклянного контейнера.
— Я ничего не забываю. Всё записываю. — Она кивнула на свой блокнот у микроволновки. — Фарш килограмм, молоко литр, курица две штуки. И каждый раз не сходится.
Свекровь опустила глаза, отставив кастрюлю на газ.
— Да Господи, переживёшь ты те котлеты, — буркнула тихо. — В жизни столько всего важнее...
Но то, как она сказала «важнее», застряло в воздухе, как ком. И Женя вдруг не знала, чего больше — злости или смутной тревоги.
Скандал случился вечером.
Юра пришёл поздно. Уставший, с серыми кругами под глазами. Женя встретила его молча. На столе — одна тарелка.
— Ты не ел?
— Не хочу.
— Опять у мамы был?
— Ну да. Её жалко…
Её жалко. А кто пожалел Женю хоть раз за эти годы? Когда она без выходных, когда ипотека, когда свекровь с советами вроде иголок. «Ты ему суп не солишь, он у меня солёный любил». «Не гладишь сорочки, а он так любит».
— Знаешь, Юр, может, тебе и правда у мамы будет проще.
— Женя, ты опять начинаешь…
— Я не начинаю, я заканчиваю.
Слова прозвучали тихо, но в них была та сила, от которой в доме похолодало.
Наутро свекровь вызвалась прийти за вещами. «Постирай мне там пару скатертей, Женечка, я заберу.»
Женя не ответила. Смотрела, как за окном серое небо, на стекле потёки, в раковине — посуда. Всё как обычно, только тишина какая‑то мёртвая, вязкая.
Когда хлопнула входная дверь, Женя снова открыла холодильник: полки пустели непостижимо быстро. Молоко — наполовину. Масло исчезло. Даже банка с вареньем — развернута, будто кто-то пальцем тронул. Смешно, но стало не по себе.
День спустя Юра собрал вещи.
— Я к маме пока. Ты остынь, — сказал. — Потом решим.
— Не возвращайся, — ответила Женя, даже не подняв головы.
Дверь захлопнулась. На плите едва теплились недожаренные котлеты, пахло жиром и остывшим кофе.
Недели две тянулись глухо. Женя работала до позднего вечера, уже не ждала звонков. От Юры — тишина. Свекровь пару раз писала что-то в мессенджере, вроде: «Как вы там…» и «Может, чайку попьём?» Женя не отвечала.
А потом позвонила соседка.
— Ты не слышала? Мария Ивановна в больнице лежит.
— Что?..
— Да так, вроде ничего серьёзного, но лежит. Юра к ней с утра ездил.
Сердце у Жени ухнуло, но гордость удержала. Только вечером, когда вернулась домой, взгляд сам остановился на пакете в прихожей. Покупки — молоко, картошка, сахар. Руки дрожали, когда набирала ключи свекровиной квартиры.
Дверь открылась туго, будто не хотела впускать. Запах лекарства и старости. На табурете — аккуратная сумка, в углу — календарь со святцами. Женя шагнула на кухню.
Холодильник гудел тихо. Она открыла дверцу.
Контейнеры. Один к одному, подписанные аккуратным почерком:
«Котлеты Юрины. Разогреть».
«Суп на два дня. Только не забудь хлеб».
«Пельмени домашние. Варить пять минут».
Она машинально потянулась к мороженому пакету. Под ним — ещё записка, неровная, дрожащая строчка:
«Если вдруг… не будет меня, пусть ест, не тратится. Хоть на первое время хватит».
Мир уехал из‑под ног. Женя прижала пакет к груди, стояла, как в тумане. Из соседней комнаты доносился слабый скрип половиц, будто кто‑то очень тихо пошёл навстречу, но никого не было.
И только теперь она поняла, что всё это время ошибалась. Воровства не было. Была любовь — неловкая, неуклюжая, по‑старинке.
Она стояла с пакетом в руках и не могла дышать. Читать 2 часть>>>