Я вернулся с командировки на день раньше. Сюрприз хотел сделать. Подъехал к своему дому, привычно набрал код домофона, поднялся на лифте на седьмой этаж.
Дверь открыл своим ключом. Замок щелкнул мягко, как всегда.
В прихожей меня встретил Бим — наш спаниель. Хвостом виляет, прыгает, скулит от радости. Я его потрепал за ушами, бросил сумку.
— Аня! Я дома!
Из кухни вышла жена. Улыбается, руки в муке — пирог печет.
— Ой, Сережка! А я тебя только завтра ждала!
Она обняла меня. От неё пахло ванилью и теплом. Всё было идеально.
Почти.
Когда она отстранилась, я посмотрел на её платье. Синее, в белый горошек.
Меня словно током ударило.
— Ань... а ты чего это платье надела?
— Какое? — удивилась она. — Мое любимое. Ты же сам дарил.
— Я дарил. Только ты его порвала о гвоздь на даче прошлым летом. Мы его на тряпки пустили, я им еще машину полировал.
Аня нахмурилась. Улыбка стала чуть менее естественной.
— Ты что-то путаешь, милый. Ты устал. Иди руки мой, сейчас ужинать будем.
Я пошел в ванную. Включил воду.
Смотрю на полочку с шампунями.
Всё на месте. Только...
У нас всегда стоял синий тюбик зубной пасты. Всегда. А тут стоит зеленый.
И щетка моя. У меня была электрическая. А тут в стакане стоит обычная, красная, с размочаленной щетиной.
Я вышел в коридор.
— Ань, а где моя щетка?
— В стакане, — крикнула она из кухни. Голос звучал весело. Слишком весело.
Я зашел в гостиную.
На стене висела наша свадебная фотография.
Я подошел ближе.
На фото был я. И Аня.
Только на мне был не черный костюм, как я помнил, а серый. И галстук другой.
И Аня на фото улыбалась не мне. Она смотрела прямо в объектив. И глаза у неё на фото были... **пустые**.
Сердце заколотилось. Я достал телефон, чтобы позвонить... кому? Жене? Она же на кухне.
Набрал номер мамы.
— Алло, мам, привет.
— Привет, сынок, — голос мамы. Но какой-то молодой. Звонкий.
— Мам, слушай, странный вопрос... Мы с Аней когда свадьбу играли, я в каком костюме был?
В трубке повисла тишина.
— Сереж, ты чего? — голос мамы стал холодным, чужим. — Какая Аня? Ты же не женат. Ты всю жизнь один живешь. С собакой.
Телефон выпал из рук.
Бим, который все это время крутился у ног, вдруг замер.
Он сел и посмотрел на меня.
И я увидел, что у моей собаки глаза разного цвета. Один карий, другой голубой.
У моего Бима оба глаза были карими. Всегда.
Из кухни донесся звук.
*Звяк.*
Нож ударился о тарелку.
— Сережа... — голос Ани стал низким, вибрирующим. — **Почему ты не моешь руки? Обед стынет.**
Я попятился к двери.
Ключ в замке повернулся, но дверь не открылась. Замок заклинило.
Аня вышла в коридор.
В руках она держала большой кухонный нож.
Она улыбалась. Но это была не улыбка радости. Её губы растягивались всё шире и шире, открывая десны, которые были черными.
— **Ты заметил...** — прошептала она. — **Ты всегда замечаешь мелочи. Зачем? Здесь так уютно. Здесь мама молодая. Здесь я живая. Оставайся.**
Я рванул в ванную, заперся на щеколду.
Сейчас я сижу здесь.
В дверь скребутся. Сначала тихо. Теперь сильнее. Нож срезает стружку с дерева.
Я смотрю в зеркало над раковиной.
И я вижу, что мое отражение стоит ко мне спиной.
Оно не хочет смотреть мне в глаза.
Кажется, я зашел не в тот подъезд. Или не в тот мир. И выход отсюда, похоже, только один — стать частью этой картинки.
Потому что Аня за дверью говорит, что пирог готов. И начинка в нем — из тех, кто задавал слишком много вопросов.