– Ты опять всё мясо из морозилки забрала? – Алёна держала пустой пакет, будто улику. – Я вчера индейку доставала. Где она?
– А ты что орёшь? – раздражённо отозвался Юра из комнаты, не отрываясь от телевизора. – Может, перепутала?
– Перепутала? – она усмехнулась. – У нас что теперь, продукты сами испаряются?
Он вздохнул, встал, подошёл на кухню. Батареи еле тёплые, на окне запотевшие стёкла, на плите — сковородка с подгоревшими котлетами. Слякоть за окном, серый вечер. В доме пахло холодным кофе и обидой.
– Мама, наверно, брала, – сказал он тихо. – Ей тяжело, не надо на неё срываться.
– Конечно, мама, – отрезала Алёна. – А я тут кто? Дежурная домработница? Сколько можно таскать продукты в её холодильник?
Юра отвернулся, потер виски. Он устал, она тоже. Но слова продолжали копиться, как снег у подъезда — не уберёшь вовремя, завалит дверной проём.
– Ты знаешь, у неё пенсия — чуть больше десяти тысяч, – объяснял он. – А лекарства дорогие. Ей и так неловко у нас просить…
– А не неловко без спросу забирать? – Алёна вытащила из морозилки пустой контейнер и швырнула в раковину. – Я два часа вчера на ногах стояла!
Юра молчал. Только гул стиральной машины в ванной добавлял скрипучий ритм их спору.
– Она же не ворует! – выдохнул он наконец. – Просто забрала немного, чтобы приготовить себе.
– Себе? Себе! – голос Алёны сорвался. – В прошлый раз она целую курицу унесла. И банку варенья. И полпачки масла. Себе?!
– Алёна, ради Бога, перестань! – он повысил голос. – Ей трудно одной!
Она посмотрела на него, прищурилась.
– Трудно? А мне, по‑твоему, легко? Я на работе как белка, потом домой — и снова работа. Всё готовлю, стираю, а ваша мама приходит, как к себе, и ведёт себя хозяйкой!
Юра замолчал. В его взгляде мелькнула тень раздражения и жалости одновременно.
– Не трогай её, – глухо сказал он. – Она многое пережила.
– Все многое пережили! – отрезала Алёна. – Но не все считают, что можно жить за счёт других.
Она тряхнула полотенцем, вытирая стол, и сдержанно добавила:
– Я не обязана терпеть.
Он хотел что‑то ответить, но не смог. Только отвернулся к окну, где туманная изморось стучала в стекло.
###
Следующие дни прошли в полумолчании. Алёна ходила по дому, как по минному полю: шаг — вздох, слово — взрыв.
Юра чаще задерживался на работе, а когда приходил — включал телевизор и сидел с пустым взглядом.
Свекровь заглядывала редко, но появлялась неожиданно, всегда с пакетом. От неё пахло хлоркой и лекарствами.
– Я ненадолго, – говорила она, ставя сумку на табурет. – Вот тут супчика принесла, Юрка любит с вермишелью.
Алёна кивала, натянуто улыбалась и стискивала зубы. После её ухода открывала холодильник — и обязательно чего‑то не доставало.
То банка сметаны, то кусок колбасы.
– Может, я правда сумасшедшая, – шептала она себе. – Или это сон.
Но на третий раз она решила проверить.
###
Вечером, когда Юра мылся, она заметила на столе его перчатки — влажные, с пятнами грязи. Значит, опять был у матери.
И в морозилке — минус килограмм фарша.
– Не ври, что не знаешь, – вспыхнула она, когда он вернулся в кухню. – Я всё вижу!
– Алёша, хватит... – Он устало снял очки. – Она просто… хотела приготовить что‑то.
– Хотела приготовить? Замечательно! Может, пусть и живёт у себя, если ей так удобно?
Юра побледнел.
– Ты что несёшь? Ей там одной плохо.
– А мне – с вами обоими хорошо?! – всплеснула руками Алёна.
Он отвернулся, не глядя.
– Знаешь... мне надо подумать, – тихо сказал.
Она смеялась сквозь злость:
– Думай. Только не тут — иди к своей маме.
###
Он ушёл.
Без драм, без хлопанья дверьми. Просто взял куртку, сумку — и исчез.
В квартире повисла тишина. Скрипнула дверь холодильника, когда Алёна механически ставила кастрюлю на полку.
На окне растаяли пятна конденсата, за стеклом — серый январь, короткий день, в четыре вечера уже сумерки.
Она уселась за кухонный стол и почувствовала, что устала до странной пустоты. Ни слёз, ни злости.
Только тупое чувство, будто в квартире стало холоднее.
###
Прошла неделя. Никто не звонил.
Только соседка тётя Люба однажды сказала:
– Видела твоего, к матери ходит каждый день. Старушка-то совсем осунулась.
Алёна промолчала. Вечером ей стало не по себе, когда гул стиральной машины вдруг стих, а тишина дома показалась непривычно густой.
Она сидела на кухне, смотрела на пустой холодильник и думала, что, может быть, перестаралась.
Мысли были как вязкая каша: вроде жаль, но не хочется признаваться.
И тут позвонили из поликлиники.
– Вы, кажется, невестка Нины Ильиничны? – осторожно спросил женский голос. – Она у нас лежит, в терапевтическом. Попросила передать ключи от квартиры. Вы ведь ближе всех.
Алёна долго молчала, только слышно было, как с капающего крана ритмично падали капли.
– Хорошо, – сказала она наконец. – Заберу.
###
На следующий день она поехала. В подъезде запах мокрой шерсти и затхлости. Лифт не работал — пришлось идти пешком. На площадке у двери лежала потерянная перчатка. Металл замка заедал.
Квартира свекрови встретила тишиной и слабым запахом лекарств. Алёна на секунду постояла в прихожей — будто в чужом пространстве. По стенам — старые обои, полосы от снятых картин, в углу треснувшая плитка.
Она сняла шарф, прошла на кухню. Маленькая, тесная, но аккуратная. На подоконнике — два кактуса и банка с солью. На столе — записка:
"Юра, возьми ключ, если зайдёшь. Не забудь выключить обогреватель."
Алёна развернулась к холодильнику. Тот самый шум, что она слышала у себя дома — старенький мотор гудел.
Открыв дверцу, она застыла.
Полки были почти пустые, но в морозильнике аккуратно лежали пакеты — все подписаны.
"Котлеты любимые Юрины. Разогреть, когда меня не будет."
"Суп-пюре. Только не солить сильно."
"Индейка. Для праздников."
"Сырники. Юрке на утро."
Алёна медленно протянула руку, взяла один пакет. Пальцы задрожали — на полиэтилене дрожали кривые буквы маркером. Всё, что она искала, было здесь. То самое мясо, варенье, масло.
Всё, что считала украденным.
Она стояла перед открытым холодильником, ветер из щели окна холодил затылок.
Сознание плавилось, как лёд под пальцами.
Слёзы сами пошли по щекам, и впервые за долгое время она не вытирала их.
Мир вокруг словно провалился — остался только этот гул старого холодильника и пакеты с надписями, будто письма в будущее.
"Разогреть, когда меня не будет..." — она шептала эти слова, как молитву.
Читать 2 часть>>>