Моя жена, Алина, увлеклась вязанием. Успокаивает, говорит. Вяжет везде: перед телевизором, на кухне. Я особо не вникал, только бабушка моя, когда в гости приходила, ворчала:
— В пятницу спицы в руки не бери. Святая Параскева иголками истыкана, ей больно. И на ночь работу не бросай открытой — "закрепить" надо словом, иначе **«Ночница»** работу перехватит.
Алина только смеялась.
В четверг вечером она вязала мне свитер из дорогой, красной шерсти. В полночь бросила корзинку на журнальном столике, даже клубок не смотала, и пошла спать. Наступила пятница.
Проснулся я первым, воды попить. Захожу в гостиную — и стопорюсь.
Корзинка на столе перевернута. Спицы валяются на ковре.
А клубок... Клубок исчез.
Красная нить тянется от недовязанного рукава через всю комнату, огибает диван и уходит в угол, где старый паркет чуть рассохся и отошел от плинтуса.
Нить была натянута так сильно, что звенела.
Я подошел. Потянул за нитку.
Она не поддалась. Словно на том конце её держали тисками.
— Барсик? — позвал я кота. — Ты что там застрял?
Дернул сильнее.
В ответ из-под пола раздался звук.
Не мяуканье.
Стук.
*Тук-тук-тук.* Ритмичный стук чего-то костяного о дерево. Словно кто-то стучал спицами друг о друга.
Мне стало не по себе. Я наклонился к щели. Темнота.
Вдруг нить резко дернулась. Свитер на столе пополз за ней.
Я схватил свитер, пытаясь удержать. Мы играли в перетягивание каната с кем-то, кто сидел под полом панельной многоэтажки. И этот "кто-то" был чертовски сильным.
— Алина! — крикнул я.
И тут нить ослабла. Я по инерции отлетел назад.
Я начал быстро сматывать пряжу. Тянул, тянул...
Показался конец нити.
Он был мокрым. И... грязным.
На конце нити был завязан сложный, тугой узел. В узле что-то было.
Я пригляделся.
В узел были вплетены длинные, седые волосы и... кусочек старого, отгнившего ногтя.
В этот момент Алина вышла из спальни.
— Ты чего шумишь?
— Смотри, — я протянул ей конец нити с этой гадостью.
Алина побледнела. Она взяла вязание в руки.
— Сереж... — голос у неё дрогнул. — А ведь я вчера закончила резинку на рукаве. Я точно помню. Было пять сантиметров.
Она показала мне свитер.
Рукав стал длиннее. Сантиметров на двадцать.
Только вязка там изменилась.
Моя жена вязала ровными, аккуратными петлями.
А новая часть, та, что появилась за ночь, была связана криво, узлы были затянуты с бешеной силой, рисунок сбился. Узор напоминал переплетенные жилы.
И пахла эта новая шерсть не лавандовым ополаскивателем, а сырой землей.
— **Довязала...** — прошептала Алина, глядя в пустоту. — **Она довязала мне судьбу.**
Мы сожгли этот свитер в тот же день в железном ведре на балконе.
Но с тех пор в квартире что-то изменилось.
По пятницам, когда наступает тишина, мы слышим в углу, под полом, этот звук.
*Чик-чик-чик.*
Быстрый перестук спиц.
И иногда пропадают вещи. Нитки, волосы с расчески, обрезки ногтей.
Она там. Она вяжет.
И я боюсь представить, что за изделие получится, когда она закончит.