В нос ударил запах дешёвого клейстера. Тот самый, приторно-кислый, знакомый ещё с советского детства, когда мы с папой клеили бумажные обои в прихожей. Я замерла на пороге, не разуваясь. Сумка с ноутбуком сползла с плеча и гулко стукнулась об пол.
— О, Маришка! А ты чего так рано? — из кухни выплыла Маргарита Викторовна. В фартуке, румяная, довольная, как кот, стащивший со стола рыбу. — А мы тут с сюрпризом!
У меня внутри всё похолодело. Ключи от нашей квартиры были у свекрови только на случай форс-мажора: потоп, пожар или кота покормить, если мы в отпуске. Я уехала в командировку всего на два дня. Муж, Паша, был на работе до позднего вечера. Какой, к черту, сюрприз?
Я, не отвечая, рванула в детскую. Дверь была приоткрыта.
В комнате, которую я готовила для сына последние полгода, было душно и влажно. Окна запотели. Но главное было не это. Главное — стены.
Моего леса больше не было.
Две недели я, стоя на стремянке с тонкой кисточкой, выписывала каждый папоротник, каждую еловую лапу. Я смешивала краски, добиваясь сложного оттенка утреннего тумана — серо-зеленого, глубокого, спокойного. Я хотела, чтобы у четырёхлетнего Тёмки была комната, где отдыхают глаза. Чтобы там была сказка, но не кричащая, а таинственная. Паша тогда смеялся, приносил мне чай на стремянку и говорил, что я сумасшедшая перфекционистка, но выходило круто.
Теперь леса не было. Поверх моей ручной росписи, поверх дорогой английской краски, пузырились и местами отходили по швам дешёвые бумажные обои. Жёлто-бежевые. С рябью из одинаковых, штампованных медвежат с неестественно голубыми бантами. Медведи были везде. Они хороводили, рябили в глазах, давили своей пошлой жизнерадостностью.
— Ну красота же! — Маргарита Викторовна встала у меня за спиной, вытирая руки вафельным полотенцем. — Светленько, чистенько! А то развела склеп какой-то. Ребёнку радость нужна, а не твоя тоска зелёная.
Я провела рукой по стене. Обои были мокрые, клей ещё не высох. Под пальцами бугрилась бумага.
— Вы что наделали? — голос у меня сел, прозвучал как чужой хрип.
— Что «наделали»? Спасибо бы сказала! — свекровь обиженно поджала губы. — Я, между прочим, на свои деньги купила. Шесть рулонов! И сама поклеила, пока ты там по своим разъездам катаешься. Пашка-то на работе, мужику некогда уютом заниматься. Вот, пришла на помощь.
Меня начало трясти. Мелкой, противной дрожью. Я повернулась к ней.
— Маргарита Викторовна, я вас просила? Я просила клеить обои?
— А тебя спрашивать надо, чтобы доброе дело сделать? — она всплеснула руками, переходя в наступление. Это была её любимая тактика: напасть первой, обвинить в неблагодарности. — Ты посмотри, какая милота! Мишки! Внуку точно понравится. А твои мазюки... Ну, Марин, честное слово, как в болоте. Психологи говорят, детям яркие цвета нужны для развития!
— Какие психологи?! — заорала я так, что сама испугалась. — Это акрил! Водостойкий! Вы понимаете, что вы его испортили? Вы понимаете, что я две недели жизни на это убила?!
— Ой, да не кричи ты, истеричка, — свекровь демонстративно схватилась за сердце. — Подумаешь, художества. Великий художник нашелся. Я хотела как лучше. Пришла, смотрю — темно, мрачно. Думаю, дай порадую молодых. Клей, кстати, хороший взяла, «Момент», схватывает намертво.
Слово «намертво» стало спусковым крючком.
— Вон, — сказала я тихо.
— Чего?
— Вон из моей квартиры. Сейчас же.
Маргарита Викторовна застыла. Её лицо пошло красными пятнами.
— Ты как с матерью разговариваешь? Я Паше позвоню! Ты совсем ошалела от своей работы? Я тут спину гнула, старалась...
— Ключи, — я протянула руку ладонью вверх. — Ключи на стол. И чтобы духу вашего здесь не было.
Она начала что-то кричать про то, что квартира куплена в ипотеку, что она мать и имеет право приходить к внуку, что я неблагодарная свинья, которая не ценит заботу. Я не слушала. Я просто стояла в коридоре и указывала на дверь.
В этот момент замок щёлкнул. Вернулся Паша.
Он вошёл, улыбаясь, с пакетом продуктов. Увидел меня — бледную, трясущуюся. Увидел мать — красную, со сбившимся набок фартуком.
— Эй, девчонки, вы чего? Война миров? — он попытался разрядить обстановку.
— Паша! — взвизгнула свекровь. — Твоя жена меня выгоняет! Я им ремонт освежила, сюрприз сделала, а она...
Паша перевел взгляд на меня. Я молча кивнула в сторону открытой двери детской.
Он разулся, прошел в комнату. Я слышала, как скрипнул паркет. Тишина длилась секунд десять. Потом он вышел. Лицо у него было такое, словно он съел лимон целиком.
— Мам, — спросил он очень спокойно. — Это что?
— Обои! — рявкнула Маргарита Викторовна. — Не видишь? Медвежата! Красивые, дорогие!
— Мам, Марина там лес рисовала. Ты же видела.
— Да видела я этот лес! Страх божий! Тёмке кошмары сниться будут! Я переделала!
Паша потёр переносицу. Он знал, сколько вечеров я провела, выбирая палитру. Он знал, как я радовалась, когда у меня получился тот самый эффект тумана. Он сам покупал мне малярный скотч и приносил кофе.
— Так, — сказал он. — Мам, давай ключи.
Свекровь поперхнулась воздухом.
— Что? И ты туда же? Подкаблучник! Я для вас старалась!
— Мама, это не помощь. Это вредительство. Ты испортила стены. Давай ключи и езжай домой. Мы потом поговорим.
Маргарита Викторовна швырнула связку ключей на тумбочку с таким звоном, что у меня в ушах зазвенело.
— Ноги моей здесь больше не будет! Живите в своём склепе! Растите психопата!
Она хлопнула дверью так, что посыпалась штукатурка. Мы остались в тишине. Только запах кислого клея заполнял всю квартиру, пропитывая одежду, волосы, мысли.
Паша подошел ко мне и обнял. Я уткнулась ему в плечо и разревелась. От обиды, от бессилия, от того, что мой труд, моё видение, моё пространство просто взяли и перечеркнули, потому что «так лучше».
— Ну всё, всё, — гладил он меня по спине. — Не реви. Сейчас что-нибудь придумаем.
— Что тут придумаешь? — всхлипнула я. — Она сказала, клей «намертво». Если сдирать, то вместе со шпаклевкой.
Паша отстранился, посмотрел мне в глаза, потом решительно пошел в кухню, выдвинул ящик с инструментами и достал широкий шпатель.
— Они ещё мокрые, Марин. Прошло часа два, не больше. Шанс есть.
Он вошел в детскую, подцепил шпателем край полотна с радостным медведем, держащим в лапах сердечко, и с силой потянул вниз. Бумага с чавкающим звуком отделилась от стены.
— Неси ведро с тёплой водой и тряпки, — скомандовал муж. — Будем спасать твой лес.
Это было похоже на спасательную операцию после стихийного бедствия. Паша сдирал медведей, я тут же замывала стену тёплой водой, пытаясь смыть клейстер, пока он не въелся в акрил. Руки горели от горячей воды и трения. Спина отваливалась.
Клей был повсюду. На полу, на наших футболках, на моих волосах.
— Господи, зачем? — спрашивала я в пустоту, оттирая очередное пятно. — Ну вот зачем она это сделала?
— Потому что она считает, что мы неразумные дети, — пыхтел Паша, орудуя шпателем. — И что её вкус, эталон. Границ нет, Мариш. Просто нет границ.
К полуночи медведи были побеждены. Они валялись мокрой, жалкой кучей в центре комнаты, похожие на грязный снег. Но стены...
Мой лес пострадал. Местами краска сошла вместе с клеем, оставив белые проплешины шпаклевки. Местами акрил помутнел и пошел белесыми разводами от клейстера. Тонкие веточки папоротника, которые я вырисовывала нулёвкой, смазались.
Я сидела на полу среди обрывков мокрых обоев и смотрела на то, что осталось от моей работы. Это были руины. Живописные, но руины.
— Не восстановить, — тихо сказала я. — Придется всё закрашивать.
Паша сел рядом, вытирая пот со лба рукавом.
— Закрасим, — сказал он твердо. — Завтра купим краску. Какую хочешь. Хочешь — снова лес нарисуешь. Я помогу. Буду подавать кисточки.
— Не хочу лес, — я устало привалилась к его плечу. — Перегорело. Пусть будут просто оливковые стены. Без рисунков.
— Пусть будут оливковые.
На следующий день, в субботу, мы не поехали за краской с утра. А вначале Паша вызвал мастера по замкам.
— Зачем мастера? — спросила я, помешивая кофе. — Ключи же у нас.
— У неё мог быть дубликат, о котором мы не знаем, — мрачно ответил муж. — Или она могла сделать копию с этих ключей ещё месяц назад. Я больше не хочу сюрпризов.
Мастер приехал к обеду. Личинка замка сменилась за десять минут. Когда новый ключ мягко провернулся в скважине, я физически ощутила, как с плеч свалилась бетонная плита. Это был звук безопасности. Щелк — и мой дом снова стал моей крепостью.
Вечером позвонила золовка, сестра Паши.
— Вы что, с ума сошли? — начала она без приветствия. — Мама с давлением лежит! Говорит, вы её выгнали, оскорбили, ремонт, который она подарила, уничтожили! Марина, как тебе не стыдно? Человек старался, деньги тратил!
Я молча передала трубку Паше.
— Лена, — сказал он, глядя в стену, которую мы уже начали грунтовать под новую покраску. — Мама влезла в наш дом и испортила то, что делала Марина. Если мама хочет извинений, пусть сначала извинится сама. За самоуправство. Нет, мы не приедем. Нет, ключи не дадим. Всё, пока.
Он положил трубку и заблокировал экран.
— Жестко ты, — сказала я.
— Нормально, — он взял валик. — Внуку нужны не мишки. Внуку нужны спокойные родители.
Мы покрасили детскую в ровный, глубокий оливковый цвет. Без медведей, без леса, без лишнего шума. Получилось строго и стильно. Тёмке понравилось — он тут же наклеил на стену постер с Человеком-пауком, и это было его право. Его комната, его стены.
Свекровь не звонит уже месяц. Через родственников передает, что ждёт, когда мы «наползаемся на коленях». Паша сказал, что ждать придётся долго.
А я до сих пор, заходя домой, всегда принюхиваюсь. Но теперь пахнет только свежей краской и нашим ужином. Запаха дешёвого клейстера и чужих ожиданий больше нет.