— Оливье ты, конечно, пересолила. А в «шубу» надо класть тертое яблоко, я тебе сто раз говорила. Без яблока это не салат, а замазка.
Марина отодвинула тарелку демонстративно, двумя пальцами, словно боялась испачкаться. Вилка звякнула о фарфор так громко, что Ира вздрогнула.
— Ешь, что дают, — буркнул муж Марины, Толик, не поднимая глаз от своей тарелки. Он методично, как экскаватор, уничтожал холодец, не обращая внимания на кулинарные дебаты.
— Я не для того к родной сестре приехала, чтобы давиться солью, — парировала Марина, поправляя идеально уложенную салфетку на коленях. — И вообще, Ира, посмотри на себя. У тебя синяки под глазами такие, что в них картошку сажать можно. Ты опять ночами свои тексты строчишь?
Ирина сжала под столом край скатерти. Новая, льняная, купленная специально к этому вечеру, она теперь казалась ей грубой наждачкой. Ира готовилась два дня. Запекла буженину, нашла тот самый рецепт торта, который мама пекла им в детстве, вымыла окна, чтобы в квартире было больше света. Она хотела праздника. Простого семейного ужина в честь своей маленькой победы.
А получился суд присяжных.
— Я нормально сплю, Марин, — сказала Ира, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто много работы было перед сделкой.
Слово «сделка» повисло над столом, как тяжелая грозовая туча. Толик перестал жевать. Марина замерла, прищурив глаза, подведенные дорогим карандашом.
— Так ты все-таки сделала это? — голос сестры стал тихим и опасным. — Ты купила ту развалюху?
— Это не развалюха. Это дом, — Ира выпрямила спину. — В сорока километрах от города. Там яблони, Марин. Там речка в пяти минутах. Я смогу там работать на веранде...
— На веранде! — Марина всплеснула руками, едва не опрокинув бокал с вином. — Ты слышишь её, Толь? На веранде она работать будет! Ира, тебе сорок два года! У тебя ни мужа, ни детей, ни подушки безопасности. Ты живешь в этой "двушке", где ремонт был при царе Горохе, и вместо того, чтобы откладывать на старость или поменять машину, ты покупаешь гнилые доски в глуши?
— Там крепкий сруб, — возразила Ира, чувствуя, как к горлу подкатывает горячий ком обиды. — И крыша целая.
— Крыша у тебя поехала, а не целая! — Марина резко встала, прошла к окну, цокая каблуками по старому паркету. — Мы с мамой думали, ты за ум взялась. А ты... Сколько ты отдала? Весь свой гонорар за книгу? И еще в кредит влезла, да?
Ира молчала. Кредит был небольшим, она всё просчитала. Но объяснять это Марине было бесполезно. Старшая сестра всегда знала, как лучше. У Марины была идеальная квартира в новостройке, идеальный (пусть и молчаливый) муж, идеальный сын-студент. У Марины была жизнь по правилам, а Ира всегда была «той самой», за которую надо переживать и стыдиться.
— Марин, сядь, — попросил Толик. — Дай поесть спокойно.
— Я не могу спокойно! — рявкнула сестра, резко оборачиваясь. — Ты понимаешь, что она делает? Если она заболеет, кто её тащить будет? Мы! Потому что у неё все деньги уйдут на этот сарай! Там же ни газа, ни воды, наверное. Ира, ты о чем думала? О романтике? Зимой там волки выть будут, а ты с пневмонией сляжешь.
— Я не просила вас меня тащить, — тихо сказала Ира.
— А нас не надо просить! Мы же семья! — Марина вернулась к столу и нависла над сестрой. — Мы обязаны разгребать твои проблемы. Вот скажи честно: сколько там долг за электричество от старых хозяев? Ты проверяла проводку? Фундамент смотрела? Или просто увидела яблоньку и поплыла?
— Я нанимала эксперта...
— Эксперта! — фыркнула Марина. — Знаю я твоих экспертов. Такие же фантазеры. Ты вечно витаешь в облаках. Помнишь, как ты в двадцать лет хотела курсы фотографов? Потратила отцовские деньги, и где теперь тот фотоаппарат?
Это был удар ниже пояса. Фотоаппарат Ира продала, когда отцу срочно понадобились дорогие лекарства, но Марине она тогда не сказала — не хотела расстраивать, что у папы всё так плохо. Марина до сих пор была уверена, что Ира просто «наигралась».
— Хватит, — Ира положила вилку. Аппетит пропал окончательно. — Я приглашала на ужин, а не на допрос. Но родня всё равно нашла, что обсудить.
— Мы не обсуждаем, мы пытаемся тебя спасти! — Марина снова села, нервно оправляя блузку. — Продай это, пока не поздно. Верни деньги. Я найду риелтора, у Толика есть знакомый. Потеряешь немного на комиссии, но хоть в долгах не утонешь.
— Я не буду ничего продавать.
— Ты упрямая как осел! — голос Марины сорвался на визг. — Ты эгоистка, Ира! Ты думаешь только о своих «хочу». А о том, что у матери давление скачет каждый раз, когда ты очередную глупость вытворяешь, ты не думаешь?
— При чем тут мама? — Ира почувствовала, как дрожат руки. — Я маме даже не говорила еще.
— А я сказала! — выпалила Марина. — Вчера. Когда узнала, что ты задаток внесла. И она полдня с корвалолом лежала. Ты нас в могилу сведешь своей безалаберностью!
В кухне повисла звенящая тишина. Слышно было только, как тикают часы на стене и как шумит холодильник, словно тоже осуждая Иру.
Значит, они обсуждали её за спиной. Снова. Марина звонила маме, они вместе ахали, охали, перемывали ей кости, решали, как «вразумить непутевую». Весь этот ужин был не визитом вежливости. Это была спланированная интервенция.
Ира посмотрела на салатницу с оливье, который она нарезала два часа, стараясь, чтобы кубики были ровными. Посмотрела на буженину, которая остывала и покрывалась жирной пленкой. Вся эта забота, всё это желание поделиться радостью — всё было растоптано грязными сапогами "здравого смысла".
— Уходите, — сказала Ира очень тихо.
— Что? — Марина замерла с открытым ртом.
— Уходите. Оба. Сейчас же.
— Ты выгоняешь родную сестру? Из-за того, что я говорю тебе правду?
— Это не правда, Марин. Это твой страх, который ты на меня вешаешь. Я купила дом. Это факт. Я счастлива. Это тоже факт. А то, что вы с мамой придумали себе катастрофу — это ваши проблемы. Вон.
Толик молча встал, вытирая губы салфеткой. Он, кажется, был даже рад такому повороту — можно было пойти курить.
— Ну и отлично, — Марина вскочила, её лицо пошло красными пятнами. — Отлично! Живи как знаешь. Но когда у тебя потечет крыша или отключат свет за неуплату, ко мне не прибегай. И маме не звони, не трепи ей нервы.
— Не позвоню, — глухо ответила Ира.
Сборы в прихожей были короткими и шумными. Марина демонстративно громко застегивала молнию на сапогах, что-то бормотала про неблагодарность и про то, что «горбатого могила исправит». Хлопнула входная дверь, отрезав Иру от потока обвинений. Замок щелкнул, как выстрел.
Ира осталась одна.
Она медленно сползла по стене на пуфик в прихожей. Ноги не держали. Внутри было пусто и холодно, словно выдуло сквозняком. Она посмотрела на свои руки — они мелко тряслись.
Зачем? Зачем она вообще это затеяла? Марина права, она всегда всё делает не так. Может, и дом этот — ошибка? Может, она действительно инфантильная глупец, которая в сорок лет мечтает о яблонях, когда надо думать о пенсии?
Ира вернулась на кухню. Стол выглядел как поле битвы. Недоеденный холодец, смятые салфетки, опрокинутая солонка — плохая примета, к ссоре. Хотя куда уж хуже.
Она начала механически убирать посуду. Тарелки — в мойку, остатки еды — в контейнеры. Руки делали привычную работу, а мысли крутились вокруг слов сестры. «Мы пытаемся тебя спасти». «Ты эгоистка».
Сгребая крошки со скатерти, Ира задела локтем сумку Марины, которую та, видимо, повесила на спинку стула и в пылу скандала забыла. Это была старая, потертая кожаная сумка, с которой сестра ходила уже лет пять, хотя могла позволить себе десять новых. Марина всегда экономила на себе, всё в дом, всё сыну, всё для статуса семьи.
Ира вздохнула. Надо позвонить, сказать, чтобы вернулись забрать. Или Толик поднимется сам. Видеть Марину сейчас не хотелось физически.
Телефон Марины, лежащий во внешнем кармашке сумки, вдруг коротко звякнул. Ира машинально глянула на экран, который загорелся. Это было уведомление из банка.
Она знала, что читать чужие сообщения подло. Но взгляд сам выхватил цифры. Огромные цифры с минусом.
Ира нахмурилась. Она знала, что Толик хорошо зарабатывает, да и у Марины зарплата бухгалтера была приличной. Откуда там минус?
Любопытство и странное, тревожное предчувствие толкнули её руку. Сумка была тяжелой, набитой бумагами. Ира расстегнула молнию. Сверху лежал толстый ежедневник в дерматиновой обложке. Он раскрылся на странице, заложенной чеком из аптеки.
Ира взяла ежедневник. Почерк Марины она знала с детства — острый, летящий, бескомпромиссный.
Вся страница была исписана цифрами. Это были не рабочие расчеты. Это был бюджет.
*«Ипотека (моя) — 45 000»*
*«Кредит за машину Толика — 20 000»*
*«Университет Пашки — 80 000 (семестр)»*
*«Маме сиделка — 30 000»*
Ира замерла. Сиделка? Мама жила одна, говорила, что справляется, только давление шалит. Ира ездила к ней раз в неделю, привозила продукты, и мама всегда встречала её на ногах. Какая сиделка?
Взгляд скользнул ниже.
*«Долг Иры (ЖКХ за полгода, закрыто) — 38 000»*
Ира схватилась за край стола. Полгода назад у неё был творческий кризис, не было заказов, она действительно не платила коммуналку. Потом пришло уведомление, что долг погашен. Она думала — перерасчет, ошибка системы или субсидия, о которой она не знала. Она даже не стала разбираться, просто обрадовалась.
А в самом низу страницы, жирно обведенное красной ручкой, стояло:
*«Сруб для Иры (стройматериалы, предоплата скрытая) — 150 000. Взять из отложенных на мой зубной»*.
И подпись мелким шрифтом, уже дрожащей рукой: *«Иначе её обманут, как в прошлый раз. Пусть у глупец будет нормальный пол»*.
Ира подняла глаза. На стуле висела забытая сумка «идеальной» и «злой» старшей сестры, которая ходила с ней пять лет, чтобы оплачивать мамину тайную болезнь, Толиковы понты и... Ирину мечту.
В прихожей резко, требовательно зазвонил домофон. Читать 2 часть>>>