Температура падает, как рыцарь в полных доспехах со стены замка. Пеплопад закончился, но лучше или проще не стало. Пыль витает над облаками, затягивая солнце пеленой. Отчего-то похоже на налитый кровью глаз, что с ненавистью смотрит на мир. На улицах пусто, не считая собирателей трупов. Массивные телеги ползут вдоль домов, влекомые конями с замотанными мордами. Животные часто трясут головами, пытаясь освободиться. Не понимают, это единственная защита от медленной и мучительной смерти.
Я, проклиная себя, бреду под стеной, кутаясь в плотный плащ. Лицо закрыто маской. Пепел хрустит и скрипит под ботинками, вздымается едкими облачками. Мелкие частицы мерцают в воздухе, как алмазная крошка.
Порой ловлю на себе взгляд с проезжающей мимо телеги или из окна. Не злой, не добрый, но ждущий, что я упаду, царапая горло до крови.
Двери дома впереди распахнуты, и двое крепких мужчин выносят тела. Я замедлил шаг, глядя, как их складывают вдоль дороги. Накрытые грязными простынями, они едва напоминают людей. Один из носильщиков поднял взгляд к небу, убедился, что пепла нет, и оттянул маску. В зубы сунул трубку и прикурил. Хватило на две затяжки, после чего закашлялся.
Потом долго смотрел на ладонь и с бурчанием оттёр о штанину. Вновь затянулся, но осторожнее.
— Из-за пепла? — Спросил я, кивая на тела.
Мужчина смерил меня тяжёлым взглядом, но перед ним не император Элдриан, а безымянный бродяга. Фыркнул и кивнул.
— Забило дымоход вечером, к утру все угорели. Тела нашёл отец, когда вернулся утром.
— И где он?
— Ещё висит. — Ответил носильщик, осторожно втянул едкий дым и выдохнул носом, с явным дискомфортом. — Ждём жреца, чтоб обряды провёл.
— Большая семья была. — Пробормотал я, оглядывая тела.
— Была. — Кивнул мужик. — С обеих сторон, так ещё и соседи. Дымоход-то, общий на все этажи, был.
Он задумчиво направил взгляд к серому небу, на десятки дымоходов, тянущихся в бесконечность. Каждый со слоем пепла. Меня пробрал озноб. Незнакомец говорит буднично, как о курицах. Сколько же он видел таких случаев? Я кивнул ему и пошёл дальше, поглядывая на крыши. Под козырьками скопились массивные сосульки, так и метящие в темечко.
В таверне близ центра на удивление людно. Горит жаркий камин, с кухни тянет тушёными овощами и мясом. А от посетителей — дешёвым вином и пивом. Я опустился на свободное место меж двух крепких парней, что с мрачным видом орудуют ложками. На меня обратили внимания меньше, чем на муху.
В конце концов, правителя в лицо мало кто знает. Особенно в таком виде: грязная одежда, пятна сажи на лице и глубокий капюшон.
Миловидная девушка с набрякшими нижними веками поставила передо мной миску. Внутри плещется бульон с крупно нарезанными овощами и кусочком мяса. До моего места долетают обрывки разговоров. Мрачные, отдающие хмелем и безысходностью. Кто-то обсуждает недавнюю казнь, кто-то тихо плачет. Большинство ведут обычные, для таких мест, разговоры. Кто с кем, кого и как, и куда.
Тавернщик за стойкой принимает заказы от только что зашедших, ему помогает служанка. В дальнем углу сидят трое крепких парней с дубинками — охрана.
В моей ложке переваренная крупа смешивается с шариками теста, похожими на белую икру. Кусочки овощей и чёрная пудра перца, похожая на пепел снаружи. Под стеной на старой бочке спит облезлая кошка.
Когда двери открываются, люди прикрывают еду и выпивку, зыркают на вошедших. Двое стариков гулко кашляют, отчего разговоры вокруг них замолкают.
— ... говорю тебе, он казнил святых людей!
Слова пробились через общий шелест разговоров, я склонился над миской, делая вид, что увлечён едой. Что проблемно, с таким качеством готовки, но в походах бывало и хуже. Беседуют трое мастеровых за соседним столом, едва могу разобрать, но чем больше вслушиваюсь, тем отчётливее речь.
— Святых? — Усомнился сидящий в центре, крепкий бородач с опалённым лицом. — По мне так куча идиотов. Призывать к мятежу, в столице! Под носом у Темнейшего. Это каким дурнем надо быть?
— Так и надо! — Возразил первый, подался вперёд, тыча кружкой пива в грудь товарища. — Люди должны знать правду!
— Правду ли? — Подал голос третий, рвущий пирог с брюквой и бросающий в рот куски.
— Конечно! Свет не потерпит победы Тьмы!
— А я слыхал, что император, того, значится, сам светом, как хошь вертит. Солдатня вообще говорит, что в войну он летал на крыльях света!
— Брешут. — Отмахнулся провокатор, скривился. — Он же вурдалак. Ты ж видал его, бледный, тощий и волосы эти до пупа! Брр.
— Тише ты. — Буркнул третий, воровато огляделся. — У него везде уши!
— И что с того? — Фыркнул провокатор, сложил руки на груди. — Я не боюсь.
— Идиот...
Разговор сполз с моей персоны на округлости соседской девки и рогатого прораба. Почему рогатого — я так и не понял. Затем двое, включая провокатора, ушли, закутав головы шарфом. Остался тот, что предостерегал. Он завёл ещё несколько разговоров и, допив пиво, пошёл к выходу.
Я последовал.
Пустая улица проглотила его силуэт, серый пепел скрипит под ногами. Мужчина часто смотрит на протянутое пеленой небо. Когда он отступил с главной улицы в проулок, я нагнал и коротко ударил в печень. Мужчина всхлипнул, крутанулся от рывка за плечо и впечатался спиной в стену. К горлу прижался меч, продавил ткань. На меня взглянули полные непонимания и совершенно неиспуганные глаза.
— Приятель... — Просипел он, с трудом перебарывая боль. — Ты припозднился грабить, я всё пропил.
— Деньги меня не интересуют. — Я слегка сдвинул клинок, чтобы кромка взрезала ткань и коснулась кожи.
Провокатор тараторил, не переставая о том, какой я плохой и вообще нежить. Простой дурак, наслушавшийся других, даже не осознающий, что повторяет чужие мысли. Этот же действовал осмотрительно, пробрасывал короткие фразы и единственный, кто напрягся, когда речь зашла обо мне слишком громко.
— Что же тогда? — Мужчина переборол боль. — Если что, я не из этих...
Фразу прервал второй удар в печень. Глаза полезли из орбит, на миг затуманились. В красноватом свете луны слюна, брызнувшая изо рта, похожа на кровь.
— Что ты знаешь о проповедниках?
— Ничего...
— Врёшь.
Я надавил сильнее, пусть пойдёт кровь... спину пронзила острая боль. Тело выгнулось дугой в ломающем кости спазме. Пинок в живот отбросил к стене, где я и остался лежать, судорожно хватая ртом воздух. Некто за полем зрения безжалостно пнул в бок, а затем в висок. Голова мотнулась и с отчётливым хрустом врезалась в стену.
Какого?! Я не слышал, не почувствовал никого!
На месте первого удара растекается тепло, кровь быстро остывает и кожу пронзает смертный хлад. Он проходит через лезвие, касается позвоночника. Боль парализует. Краем глаза вижу, как высокая фигура в тяжёлом плаще подходит к допрашиваемому. Тот потирает горло, морщится.
Тяжёлый сапог опустился мне на шею.
— Ещё жив? — Голос прозвучал над самым ухом, холодная сталь коснулась шеи. — Крепкая сволочь...
— Оставь, — буркнул мужчина, оттолкнулся от стены и, отбрасывая порезанный шарф. — Поговорим с ним.
Меня подхватили под руки и поволокли в темноту. Ноги болтаются, как две мокрые верёвки, оставляют на пепле глубокие борозды. Я же прикусил губу, изо всех сил сдерживая Свет, затягивающий раны. Ладонь покалывает, Живая Сталь просится в бой. Поддельный меч, взятый из оружейки, подобрал один из похитителей.
На ходу крутит кистью, и красноватый свет рассыпается по клинку. Воздух выпарывается со свистом.
— Гляди-ка, — сказал он, пробуя лезвие пальцем. — А у него хороший меч, был.
— Дворцовой стражи. — Ответил кто-то за спиной. — Полгода назад Темнейший делал крупный заказ. Мы тоже с него поживились.
— Тогда тем более, к нему есть вопросы. — В этот раз говорит тот, кого я допрашивал.
Вот и послушался позыва к действию. Вот и проявил инициативу. Я застонал от горького стыда, голова провисла, почти касаясь грязного снега и пепла. Кто-то ухватил за волосы, потянул вверх и зашипел с ненавистью.
— Что, больно? Ничего, скоро будет больнее! Уж мы позаботимся.
Сгорая от стыда, я стиснул кулаки. В правом разгорается жар, клинок готов проявиться из Света. Призову и размажу наглецов по стенам тонким слоем. За боль, за унижение и просто срывая злость на самого себя.
Зажмурился и медленно выдохнул.
Тепло в ладони рассеялось, и боль в только начавшей заживать ране усилилась. Свет срастил нервы, и в ноги вернулась чувствительность.
Волокли долго, лишь изредка выходя на свет. В темноте двигались тени, перегораживали дорогу, а получив отзыв, отступали. Я пытался разглядеть, но пока свет занят раной, моё зрение ничем не отличается от обычного.
Запоздало осознал, что именно новые способности и поставили меня в это положение. Дело даже не в детском желании самолично порешать проблему. Нет, я расслабился, зная, что ничто не убьёт мгновенно. Ну вот, закономерный результат.
Меня заволокли в подвал, по глазам резанул красноватый свет, а в нос шибанул смрад прогорклого масла. Протащили по узкому коридору в широкую комнату, похожую на извращённую копию кузницы. Один бросился разжигать печь, двое других подвесили меня на кандалах. Растянули руки и ноги в разные стороны. Одежду срезали и бросили в разгорающееся пламя. Один из мучителей, оказавшийся женщиной, присвистнул и сощурился.
— Это все дворцовые такие? — Она ткнула пальцем мне в живот, меж плотных валиков мышц.
— Угу, отборная гвардия, как никак. — Ответил мужчина у печи, сунул в огонь два стальных прута.
— Надо будет наведаться в их казармы... — Проворковала женщина, сощурилась и повела пальцем по прессу к груди. — Крин, а ты теряешь хватку. Там раны почти нет, если бы не пнули по голове, мог бы и отбиться!
— Врёшь. — Буркнул мужчина, переворачивая прутья и погружая в рубиновые угли. — Я бил точно.
— Сам посмотри! — Женщина ухватила меня за бок, повернула в сторону Крина, тот сощурился.
— Может, оборотень? Тёмный нечисть к делу приладил.
Женщина достала из кармана серебряную монету и прижала к моему лбу, сощурилась. Я поморщился.
— Серебро? — Выдохнул я, мотнул головой. — Серьёзно?
— А что не так? — Спросила она, сильнее давя на монету и ухватив меня за затылок. — Не нравится?
— Ты ещё вампира чесноком накорми... — Просипел я и оскалился.
— Вампир, оборотень, — сказал Крин, доставая из печи пунцовый прут, красные отсветы упали на суровое лицо. — раскалённое железо действует одинаково.