Каждый рабочий день я поднимал руку.
Это стало привычкой. Электричка замедлялась перед станцией Ольгино, и я знал – сейчас. Третье окно от угла, второй этаж. Девушка с тёмно-русыми волосами, собранными в рыхлый пучок. Она замирала у окна, а рядом – синяя кружка на широком подоконнике.
Я махал. Она махала в ответ.
И электричка уносила меня дальше, в Москву, в офис, в таблицы и чертежи.
Сорок семь дней. Я не считал специально – просто однажды понял, что считаю. Что жду этого момента. Что утро без её силуэта в окне кажется неправильным.
Мне тридцать четыре. Я инженер-проектировщик. Три дня в неделю езжу в офис, остальное – из дома. Живу один. Загорелые предплечья – потому что всегда сижу у окна. Привычка.
А она – кто она?
***
Первый раз случился в сентябре.
Электричка тогда остановилась дольше обычного – что-то с сигналами. Я смотрел в окно, потому что смотреть больше было некуда. Пятиэтажка. Балконы с бельём. И вдруг – лицо.
Девушка стояла у окна и смотрела прямо на меня. Не мимо, не сквозь – на меня.
Я поднял руку. Рефлекс. Как будто увидел знакомого.
Она замерла. А потом – медленно, осторожно – подняла ладонь.
Электричка дёрнулась. Поехала. Я отвернулся и тут же забыл.
Но на следующий день посмотрел в то же окно. И она была там. И снова подняла руку – первая. Ждала.
Я помахал в ответ.
Так началось.
***
Через три недели я начал считать окна. Третье от угла. Запомнил. Потом – этаж. Второй. Потом – станцию. Ольгино. Семнадцать минут от моей.
Я не знал её имени. Не знал голоса. Не знал, почему она всегда дома в восемь сорок утра по будням.
Но я знал, что она ждёт.
Это странно – чувствовать, что тебя ждут, когда ты едешь в электричке, зажатый между чужими плечами и рюкзаками. Когда твоя жизнь – это цифры и сроки, и вечерами ты разогреваешь еду из контейнера, и единственный голос в квартире – твой собственный, когда разговариваешь с котом, которого у тебя нет.
Но каждое утро – третье окно от угла. И её рука.
Иногда мне казалось, что в её руке была тетрадь. Или ручка. Она что-то держала, прижимала к груди. Но электричка двигалась слишком быстро, чтобы разглядеть.
***
Однажды я понял, что еду на работу ради этих трёх секунд.
Не ради зарплаты. Не ради проекта. Ради окна на втором этаже.
И тогда я испугался.
Что со мной? Я взрослый человек. У меня есть жизнь – пусть тихая, пусть пустоватая, но есть. Друзья, которым я иногда пишу. Родители в другом городе. Работа, которая не раздражает.
А я живу ради того, чтобы махнуть рукой незнакомке.
Но потом подумал – а что, если она тоже живёт ради этого?
Мысль была нелепой. И страшной.
***
День сорок седьмой. Четверг, начало ноября.
Я сел в электричку, как обычно. Нашёл место у окна, как обычно. Достал телефон, пролистал новости, убрал.
За окном – жёлтые деревья, серые заборы, дачные участки с последними астрами.
А потом – Ольгино.
Электричка замедлилась. Я посмотрел на пятиэтажку. Третье окно от угла.
Она была там. Как всегда. Тёмные волосы, рыхлый пучок, тонкие руки. Синяя кружка на подоконнике.
Я поднял руку.
Она подняла свою.
И в этот момент я понял, что не поеду дальше.
Что должен выйти. Найти этот дом. Узнать, кто она.
Не потому что влюбился – я не знал её достаточно, чтобы влюбиться. А потому что сорок семь дней мы махали друг другу, и я до сих пор не знал даже её имени.
Это было неправильно.
***
Станция Ольгино – маленькая платформа, навес, касса, которая работает через раз.
Я вышел. Огляделся. Домов было много – панельные пятиэтажки вдоль путей, частный сектор дальше, магазин на углу.
Третье окно от угла. Второй этаж.
Я пошёл вдоль путей, считая дома. Первый – слишком далеко от станции. Второй – без балконов. Третий...
Тот самый.
Подъезд с синей металлической дверью. Домофон. Я посмотрел на окна. Третье от угла – занавеска чуть отдёрнута. Никого.
Она, наверное, отошла от окна.
Я набрал на домофоне вторую квартиру – второй этаж, логика. Ничего. Третью. Ничего.
Потом дверь открылась изнутри – выходила женщина с сумками. Я придержал дверь и вошёл.
Второй этаж. Две двери. Я прикинул расположение окон. Правая.
Позвонил.
Ждал.
Шаги. Щелчок замка.
Дверь открылась.
На пороге стояла женщина лет пятидесяти. Прямая спина, усталые глаза, тихий голос – как будто привыкла не повышать его без необходимости.
Она посмотрела на меня. Долго. Внимательно.
И сказала:
– Вы – человек из электрички?
***
Я не ожидал этого.
Не ожидал, что она меня знает. Что ждала. Что спросит так – сразу, без предисловий.
– Да, – сказал я. – Я... каждый день... там окно...
Я запутался в словах.
Она кивнула. Отступила назад.
– Входите.
Я вошёл.
Квартира была небольшой. Чистая, светлая, с цветами на подоконниках. На кухне пахло чем-то печёным – кажется, шарлоткой.
Женщина провела меня в комнату. Там стоял диван, книжный шкаф, письменный стол у окна. Того самого окна.
На столе – стопка тетрадей.
– Меня зовут Нина Сергеевна, – сказала женщина. – Я мама Лены.
Лена. Её звали Лена.
– Кирилл, – представился я.
Она кивнула, как будто уже знала.
– Садитесь. Я вам расскажу.
***
Нина Сергеевна села напротив. Сложила руки на коленях. Заговорила – тихо, ровно, как будто повторяла много раз.
– Три года. Она не выходит из дома три года.
Я услышал слова, но не сразу понял.
– Не выходит?..
– Совсем. Ни разу. Даже на балкон боится.
Три года. Тысяча дней. В этой квартире. В этой комнате.
– Что случилось? – спросил я.
Нина Сергеевна помолчала.
– Жених ушёл. Работу потеряла. Всё в один месяц. Ей тогда было двадцать три. Она просто... сломалась. Перестала выходить. Сначала думали – отлежится неделю, две. Потом – месяц. Потом – год.
Она замолчала. Посмотрела на окно.
– Врачи приходят сюда. Психолог – по видеосвязи. Таблетки. Разговоры. Но она... не может. Каждый раз, когда пытается выйти, у неё начинается паника. Руки трясутся, дышать не может. Однажды упала в обморок на пороге.
Я слушал. Горло сжималось.
– Единственное, что она делает – смотрит в окно. На поезда. На людей. Она говорит – это как смотреть телевизор. Только живой.
– А я... – начал я.
– А вы – единственный, кто машет ей в ответ.
Я замер.
– Что?
– Вы единственный, кто машет. За три года. Тысячи людей проехали мимо. Никто не смотрит в эти окна. Никому нет дела. А вы – подняли руку.
***
Нина Сергеевна встала. Взяла со стола одну из тетрадей. Протянула мне.
– Она записывает. Каждый день.
Я открыл.
Почерк – мелкий, аккуратный. Даты по краю страницы.
«День 1. Мужчина в электричке посмотрел на меня. Помахал рукой. Я помахала в ответ. Он улыбнулся. Или мне показалось».
Я перевернул страницу.
«День 7. Он снова помахал. Сегодня я ждала этого. Стояла у окна с половины восьмого».
Ещё страница.
«День 23. Выходной? Его не было. Весь день болела голова».
И ещё.
«День 34. У него загорелые руки. Наверное, сидит у окна. Как я».
Горло перехватило.
Я листал дальше. Мимо глаз проносились строчки – сухие, короткие, как протокол. Но в каждой – я. Моя рука. Моя электричка. Моё окно.
«День 41. Сегодня он улыбнулся шире. Или просто солнце так упало».
«День 45. Мама спрашивает, зачем я каждое утро у окна. Сказала – смотрю на поезда. Не сказала про него».
И наконец – последняя запись.
«День 47. Помахал. Значит, меня видят».
Пять слов.
Я смотрел на них и не мог оторваться.
«Значит, меня видят».
Это не было про взмах руки. Это было про существование. Про то, что она есть. Что кто-то знает об этом. Что мир её не забыл.
Сорок семь дней я махал ей из электрички – и не понимал, что делаю.
А она – вела счёт своей жизни.
***
– Она знает, что я здесь? – спросил я.
Нина Сергеевна покачала головой.
– Была у себя, когда вы позвонили. Я сказала – сосед.
– Почему?
– Потому что боялась. Что она испугается. Что замкнётся ещё сильнее. Вы для неё... понимаете, вы – не человек. Вы – знак. Доказательство. Если вы станете реальным – всё может рухнуть.
Я понял. И не согласился.
– Но я реальный. Я пришёл.
– Да, – тихо сказала она. – Вы пришли.
Мы молчали.
В соседней комнате было тихо. Я представил Лену там – сидит на кровати, или у стены, и ждёт, пока «сосед» уйдёт.
– Можно я останусь? – спросил я. – Ненадолго. Может, она выйдет.
Нина Сергеевна долго смотрела на меня.
– Вы уверены?
– Нет. Но я хочу попробовать.
***
Она ушла на кухню – готовить чай. Я остался в комнате. Сидел на диване, смотрел на тетради.
Сорок семь дней. Сорок семь записей. Сорок семь маленьких доказательств, что мир её видит.
Я думал о своих утренних электричках. О том, как смотрел в окно и не видел ничего, кроме серых зданий. А потом – увидел её.
И стал махать.
Случайность? Или что-то другое?
Я не знал.
Но я был здесь.
***
Прошло двадцать минут.
Нина Сергеевна вернулась с двумя кружками. Синяя – та самая – стояла на подносе, но осталась пустой.
– Это её, – пояснила она. – Всегда пьёт из неё.
Мы пили чай. Молчали.
И тогда я услышал – скрип. Дверь в соседнюю комнату открылась.
Шаги – лёгкие, осторожные.
Я обернулся.
В дверном проёме стояла девушка.
Двадцать шесть лет. Тёмно-русые волосы, рыхлый пучок. Тонкие запястья. Бледное лицо с кругами под глазами.
Она смотрела на меня – и я узнал этот взгляд. Тот же, что из окна. Только теперь – вблизи.
– Это вы, – сказала она. Голос был тихий, хриплый – видимо, редко говорила громко.
– Это я, – ответил я.
Она замерла в дверях. Не двигалась. Руки прижаты к груди – как тогда, с тетрадью.
– Зачем вы пришли?
Я подумал.
– Потому что хотел узнать, кто машет мне в ответ.
***
Лена не ответила сразу. Смотрела на меня. Потом – на мать. Потом – снова на меня.
– Вы читали? – спросила она.
Я понял, что она про дневник.
– Да.
– И не... не убежали?
– Нет.
Она сделала шаг вперёд. Один. Маленький.
– Я думала, вы не настоящий, – сказала она. – Думала – мне кажется. Что я придумала человека, который машет мне. Мама говорила – нет, он есть, она тоже его видела. Но я не верила. Три года сидишь в комнате – и всё начинает казаться выдумкой.
Я встал.
– Я настоящий. Кирилл. Мне тридцать четыре. Я инженер. Езжу на работу через день. Всегда сажусь у окна.
– Почему?
– Потому что так лучше видно.
– Что?
– Тебя.
Она вздрогнула. Но не отступила.
Мы стояли в трёх шагах друг от друга. Я – у дивана, она – в дверях. Между нами – стол с тетрадями.
– Я не знаю, зачем начал махать, – сказал я. – Просто увидел тебя в окне. Ты смотрела – прямо на меня. И я поднял руку. Рефлекс. А потом... потом я стал ждать этого момента. Каждое утро. Третье окно от угла.
Она слушала.
– Сегодня понял, что не могу ехать дальше. Что должен выйти. Найти этот дом. Тебя.
– Зачем?
Я не знал, как ответить. Поэтому сказал правду:
– Потому что сорок семь дней ты была частью моего утра. А я даже не знал твоего имени.
***
Лена молчала долго. Потом подошла к столу. Взяла свой дневник. Открыла на последней странице.
– «День сорок семь. Помахал. Значит, меня видят», – прочитала она вслух. – Ты знаешь, что это значит?
– Кажется, да.
– Это не про тебя. Это про меня. Про то, что я существую. Три года я сижу в этой комнате, и мир проходит мимо. Поезда едут, люди идут, облака плывут. А я – как стекло. Никто не смотрит. Никто не замечает.
Она закрыла дневник.
– А потом ты помахал. И я поняла – меня видят. Кто-то там, снаружи, знает, что я есть. Что я стою у окна. Что жду.
Её голос дрогнул. Но она продолжила:
– Это глупо, да? Выстроить всю жизнь вокруг взмаха руки из электрички.
– Нет, – сказал я. – Не глупо.
– Почему?
– Потому что я тоже.
***
Она не плакала. Но глаза блестели.
Нина Сергеевна стояла в стороне – смотрела, не вмешивалась. Мудрая женщина.
– Я не могу выйти, – сказала Лена. – Пробовала. Много раз. Тело не слушается. Как будто якорь в полу.
– Я знаю.
– Мама рассказала?
– Да.
Она кивнула. Помолчала.
– И ты всё равно пришёл.
– Да.
– Почему?
Я думал.
– Потому что ты махала мне сорок семь дней. И ни разу не пропустила. Даже когда я не приезжал – ты стояла у окна. Ждала.
– Откуда ты знаешь?
– День двадцать три. Ты написала: «Выходной? Его не было. Весь день болела голова».
Она вздрогнула.
– Ты это запомнил?
– Запомнил.
Тишина.
А потом она улыбнулась. Впервые за весь разговор. Слабо, неуверенно – но улыбнулась.
– Ты странный, – сказала она.
– Ты тоже, – ответил я.
И она рассмеялась. Коротко, тихо – как будто разучилась.
***
Мы сидели в комнате. Пили чай. Разговаривали.
Она рассказывала – урывками, осторожно. Про жениха, который ушёл к её подруге. Про работу, которую потеряла из-за сокращения. Про то, как в один день всё рухнуло, и она не смогла встать.
Я рассказывал – про свою пустую квартиру. Про работу, которая не радует, но и не раздражает. Про вечера с контейнером из доставки и сериалами, которые смотришь, чтобы заполнить тишину.
Мы не были похожи. Но были одиноки одинаково.
– Знаешь, – сказала она, – я думала, что умру в этой комнате. Что никогда не выйду. Что это – навсегда.
– А теперь?
– Теперь не знаю.
Это было честно.
Я не стал обещать, что всё наладится. Не стал говорить, что она справится. Я просто сказал:
– Я буду махать. Каждый рабочий день. Как раньше.
Она посмотрела на меня.
– И приходить? – спросила тихо.
– Если пустишь.
Она кивнула.
***
Когда я уходил, было уже темно.
Нина Сергеевна проводила меня до двери. Сказала – спасибо. Сказала – вы не представляете, что сделали.
Я ответил – представляю.
И вышел в подъезд.
На улице было холодно. Ноябрь. Пар изо рта.
Я дошёл до станции, сел на электричку в обратную сторону. Ехал мимо её окна – но там было темно. Занавеска задёрнута.
Завтра, подумал я. Завтра я снова проеду мимо. И помашу.
***
Но завтра случилось кое-что другое.
Я приехал на станцию Ольгино. Не чтобы ехать дальше – чтобы зайти к ней. Как обещал.
Дошёл до дома. Нажал кнопку домофона. Дверь открылась.
Поднялся на второй этаж. Позвонил.
Дверь открылась.
На пороге стояла Лена.
Не мать. Лена.
Она была одета – джинсы, свитер. Волосы расчёсаны, собраны в аккуратный хвост. В руках – синяя кружка.
– Привет, – сказала она.
– Привет, – ответил я.
Она смотрела на меня. Потом – на дверь за моей спиной. Потом – на лестницу.
– Я хочу попробовать, – сказала она.
– Что?
– Выйти. На крыльцо. Просто постоять.
Я замер.
– Ты уверена?
– Нет, – она покачала головой. – Но ты пришёл. И я подумала – если он смог найти мой дом, может, я смогу выйти на крыльцо.
Я протянул ей руку.
– Вместе?
Она посмотрела на мою ладонь. Долго. Потом взяла.
Её пальцы были холодные и тонкие.
– Вместе, – сказала она.
***
Мы спустились по лестнице. Медленно. Она держалась за перила одной рукой, за меня – другой.
На площадке первого этажа она остановилась. Дышала тяжело. Я видел, как дрожат её плечи.
– Можем вернуться, – сказал я.
– Нет, – она мотнула головой. – Ещё чуть-чуть.
Мы дошли до двери. Она толкнула её. Дверь открылась.
Свет.
Холодный воздух.
Звуки улицы – машины, голоса, лай собаки.
Лена замерла на пороге. Смотрела наружу. Не двигалась.
– Три года, – прошептала она. – Три года я не видела этого вблизи.
Она сделала шаг. Один. Маленький.
И оказалась на крыльце.
Снаружи.
Впервые за три года.
Я стоял рядом. Держал её руку. Смотрел, как она смотрит на мир.
А потом она подняла синюю кружку.
– Хочешь чаю? – спросила она. – Мама заварила. С мятой.
Я засмеялся.
– Хочу.
Она налила мне из термоса, который, оказывается, прятала в кармане куртки. Горячий чай в ноябрьском воздухе.
Мы стояли на крыльце. Пили чай. Молчали.
И тогда вдалеке зашумела электричка. Та самая – на Москву.
Лена посмотрела на неё. Потом – на меня.
И подняла руку.
Ладонь вверх, короткое движение влево-вправо.
Помахала.
Кому-то в окне – невидимому, незнакомому.
Или просто – миру.
– Теперь моя очередь, – сказала она. – Теперь я машу.
Я обнял её одной рукой.
Мы стояли на крыльце – она, я и синяя кружка.
И электричка уносилась вдаль.