Даче нашей лет тридцать, стоит у самого леса. Зимой мы туда редко ездим, но тут сыну, Антошке, исполнилось семь лет, захотел «день рождения в сугробах». Мы с женой, Викой, согласились. Позвали друзей, шашлыки, горка.
Антошка играл с ребятами у кромки леса. Мы отвлеклись буквально на десять минут — мангал разжигали. Оборачиваемся — детей нет. Побежали, зовем. Ребята выбежали из ельника, смеются, а Антошки нет.
— Он туда пошел, за белкой! — махнул рукой соседский пацан.
Мы в лес. Паника, сами понимаете. Зима, темнеет рано. Я охрип, пока орал. Вика в истерике.
Нашли мы его через час. Он стоял на небольшой поляне, километрах в двух от дома. Стоял спокойно, спиной к нам, и смотрел на старый, вывороченный с корнем пень.
— Антоша!
Он обернулся.
Я тогда еще подумал: странно он как-то обернулся. Не всем телом, а только шеей, плавно так, как сова. И шапка на нем сидела ровно, и варежки сухие, хотя по сугробам лазил.
— Ты чего убежал?! — Вика его схватила, трясет, целует.
— Я гулял, — сказал он. Голос был тихий, спокойный. Слишком спокойный для ребенка, который час пробыл один в зимнем лесу.
Привели домой. Отогрели, накормили. Гости разъехались, мы спать легли.
И тут началось.
Ночью я проснулся от жажды. Иду на кухню, прохожу мимо детской. Дверь открыта.
Антошка не спит.
Он сидит на кровати, в пижаме, и смотрит в окно. В темноту.
— Сынок, ты чего?
Он медленно поворачивает голову.
В свете ночника я увидел его глаза.
Зрачки были расширены до предела, радужки почти не видно. И он **не моргал**. Я стоял минуту, смотрел на него, и за эту минуту его веки ни разу не дрогнули. Глаза были влажными, как стекло.
— Там зовут, — сказал он.
— Кто зовет?
— **Корни.**
Я списал на стресс. Уложил его. Руки у него были ледяные. Не просто холодные, а как мясо из морозилки.
На следующий день наш пес, Рекс, который в Антошке души не чаял, отказался выходить из будки. Когда сын вышел на крыльцо, Рекс заскулил так жалобно, будто его режут, и забился в самый дальний угол конуры. Обмочился от страха.
Антошка посмотрел на собаку и... улыбнулся.
Только улыбка вышла кривая. Губы растянулись, а глаза остались мертвыми.
За обедом он отказался от любимых макарон.
— Не вкусно, — сказал он, отодвигая тарелку. — Это... мертвое.
— А что ты хочешь?
— **Земли.**
Мы с Викой переглянулись.
— Чего?
— Земли хочу. Жирной. Черной.
Вечером я зашел в ванную, когда он мылся.
Антошка сидел в воде. Вода была горячая, пар валил.
Но кожа ребенка не покраснела. Она оставалась бледной, с синюшным отливом.
И на спине...
Вдоль позвоночника, под кожей, что-то двигалось. Бугорки перекатывались, словно там, внутри, укладывались поудобнее какие-то жгуты или черви.
Я вытащил его из воды, завернул в полотенце.
— Кто ты? — вырвалось у меня. Я сам испугался своего вопроса.
Ребенок поднял на меня черные, немигающие глаза.
— **Антон остался там,** — сказал он голосом, в котором слышался треск сухих веток. — **Он в яме. Ему там тепло. А я пришел греться.**
Мы с Викой заперли его в комнате. Мы не знаем, что делать.
Он не спит. Он скребется в дверь ногтями. Звук такой, будто дерево грызет бобр.
И он говорит. Он рассказывает вещи, которые семилетний ребенок знать не может. Он говорит про то, кто жил в этом доме сто лет назад, кто где повесился, где клад зарыт.
А час назад он начал выть.
Но не как ребенок. Он воет, как волк, задрав голову к потолку.
И из леса ему отвечают.
Я сейчас сижу в коридоре с топором. Вика звонит в полицию, но что мы им скажем? Что наш сын — не наш сын?
В народе это называют **«Обменыш»**. Леший забрал живого, а нам подсунул куклу — полешко или пучок соломы, принявший облик человека. Только срок жизни у этой куклы недолгий, и когда она начнет распадаться...
Из детской перестали доноситься звуки скрежета.
Теперь там слышно чавканье.
Кажется, он нашел кошку.