Они сбежали. Заплатили тридцать пять тысяч за две ночи тишины — и не выдержали даже одной.
— Тридцать пять тысяч за две ночи? — Дима с сомнением посмотрел на экран ноутбука. — Лен, это же почти вся моя премия.
— Зато без оливье, — Лена отрезала путь к отступлению. — Без «Голубого огонька», без тёти Любы с её бесконечными тостами за здоровье, которого ни у кого нет, и без горы грязной посуды в три часа ночи. Мы просто будем лежать в тёплой воде, смотреть на сосны и молчать. Ты когда последний раз молчал, Дим?
Дима задумался. Молчать ему удавалось редко. На работе — клиенты, дома — дети, а по выходным — обязательная программа визитов к родителям, где молчание приравнивалось к государственной измене.
— Там написано «включён завтрак с шампанским», — он попытался найти рациональное зерно в этой безумной трате.
— Вот видишь. А у твоей мамы включён только холодец и лекция о том, что мы неправильно воспитываем сына.
— Кстати, о сыне. Мы же его тридцатого заберём от твоей мамы? — спохватился Дима.
— Заберём, отвезём к твоим на ёлку вечером и сразу в отель. Все довольны, никто не в обиде.
Лена нажала кнопку «Забронировать». Деньги списались мгновенно, и телефон пискнул эсэмэской от банка, словно отрезая им путь назад. Тридцать пять тысяч рублей улетели в небытие, превратившись в QR-код на экране.
— Теперь самое сложное, — вздохнул Дима. — Сказать им.
Первой позвонили свекрови, Галине Сергеевне. Лена предусмотрительно включила громкую связь и отошла к окну, делая вид, что протирает листья фикуса.
— Мам, привет, мы тут решили… — начал Дима, и голос его предательски дрогнул. — В общем, мы на Новый год уезжаем. Вдвоём. За город.
В трубке повисла тишина. Такая плотная и тяжёлая, что, казалось, можно услышать, как в квартире свекрови оседает пыль на полированном серванте.
— В смысле — уезжаете? — голос Галины Сергеевны звучал обманчиво спокойно, как море перед штормом. — А кто будет есть язык?
— Какой язык? — не понял Дима.
— Говяжий! Я купила язык на рынке у знакомого мясника, полтора килограмма, отдала две тысячи! Он вариться должен четыре часа, я уже кастрюлю достала. Вы что, хотите, чтобы я его одна ела? Отец такое не любит, у него же подагра, ты забыл?
— Мам, ну заморозь, потом съедим.
— Заморозь?! — теперь в голосе зазвенели слёзы. — Отварной язык? Димочка, ты себя слышишь? Он же станет как подошва! Я майонез домашний взбила, яйца деревенские брала по сто пятьдесят рублей десяток, специально для вас.
Лена закатила глаза, но промолчала.
— Мы просто устали, мам. Хотим побыть в тишине.
— А с нами, значит, громко? С родной матерью тебе шумно? Ну, понятно. Это Лена придумала?
— Это мы вместе решили, — соврал Дима, глядя на жену.
— Ну конечно. Ладно. Езжайте. Отдыхайте. Внука хоть оставите или тоже с собой потащите?
— Он у тебя останется на ночь, мам. Тридцать первого. Мы его заберём второго.
— Ну хоть так. Язык я соседке отдам, у неё собака большая, пусть хоть она поест нормальной еды. С наступающим.
Гудки в трубке звучали как удары молотка по крышке гроба.
Разговор с мамой Лены, Светланой Петровной, прошёл по другому сценарию, но с тем же результатом.
— Доча, я не поняла, — Светлана Петровна говорила деловито, на фоне что-то шкворчало и стучало. — Я уже рыбу засолила. Сёмга, между прочим, по две тысячи за кило, я взяла целый пласт. И икру достала, ту самую, камчатскую, помнишь, дядя Витя привозил? Две банки! Вы что, хотите, чтобы она пропала?
— Мам, икра в банках не пропадёт до Рождества.
— До Рождества? А на Новый год мы с отцом должны пустую картошку есть? Мы, значит, старались, меню составляли за месяц… Я холодец варить поставила с ночи! Три свиных ножки, говяжья голяшка — знаешь, сколько сейчас мясо стоит? Я полпенсии в этом «Ашане» оставила вчера!
— Мы не просили, мам.
— Ах, не просили? — шкворчание на фоне стихло. — То есть забота теперь называется «не просили»? Мы с папой хотели как лучше. Папа ёлку живую купил, под потолок, три тысячи отдал, чтобы внукам радость была. А вы… В спа? Бока отлёживать?
— Ну зачем так…
— Затем, что у матери сердце не казённое. Ладно, делайте что хотите. Выросли, самостоятельные стали. Только потом не жалуйтесь, что денег нет. Тридцать тысяч на ветер, а у самих ипотека не закрыта.
Лена положила трубку и села на диван. Настроение, которое ещё пять минут назад было боевым, сползло куда-то под плинтус.
— Ну что? — спросил Дима. — Живые?
— Живые, — буркнула Лена. — Но с чувством, что мы совершили преступление века. Оба.
Собирались молча. Чемодан казался слишком большим для двух дней, но Лена упрямо запихивала туда вечернее платье («А вдруг там ужин красивый?»), а Дима — тёплые носки и книгу, которую не мог дочитать уже полгода.
Тридцатого они забрали сына от тёщи — Светлана Петровна молча всучила им контейнер с пирожками («Хоть в дороге поедите, раз уж вам наше общество не нужно») — и отвезли к свекрови. Галина Сергеевна приняла внука с показной скорбью, словно его сдавали в приют, а не к любящей бабушке.
Тридцать первого утром телефоны начали пиликать ещё до выезда.
Свекровь прислала фото: огромный, лоснящийся кусок мяса на противне. Подпись: «Буженина готова. Жаль, некому пробовать. Папа сказал, очень сочная. Внук добавки просит».
— Господи, — простонал Дима, ведя машину по заснеженной трассе. — Она специально.
— Не смотри, — скомандовала Лена. — Смотри на дорогу.
Через пять минут пиликнул телефон Лены. Мама: «Ирочка (сестра) приехала с мужем. Привезли торт «Наполеон», домашний. Спрашивают про вас. Я сказала, что вы заняты, важные дела. Не стала говорить, что вы просто нас бросили».
— Бросили, — усмехнулась Лена. — Как будто мы им денег должны были и сбежали.
— А по сути так и есть, — мрачно заметил Дима. — Мы им должны были своё присутствие. Эмоциональный налог.
Отель «Лесная Сказка» выглядел на фото в интернете как альпийское шале. В реальности это был новострой из бруса, обшитый дешёвым сайдингом, стоящий посреди лысого поля. Сосны, обещанные в рекламе, виднелись где-то на горизонте, а прямо под окнами чернела стройка, припорошенная снегом.
— Парковка платная, пятьсот рублей сутки, — буркнул охранник на въезде.
— Начинается, — вздохнул Дима.
В номере было холодно. Батареи еле теплились, зато из окна дуло так, что тяжёлые шторы шевелились, как живые. На кровати лежали два полотенца, скрученные в форме лебедей, но один лебедь уже завалился набок, словно умер от тоски.
— Ну, — Лена попыталась изобразить энтузиазм. — Зато мы одни!
Она открыла мини-бар. Маленькая шоколадка — 450 рублей. Бутылка воды — 300.
— Слушай, а мы еду взяли какую-нибудь? — спросил Дима.
— Нет, там же ресторан. Ужин а-ля карт.
Пошли в ресторан. Зал был украшен мишурой, явно оставшейся с прошлого десятилетия. Официант, парень с уставшим лицом, положил перед ними меню.
— Салат «Цезарь» с креветками — 1200, — прочитал Дима. — Они эти креветки лично в Тихом океане ловили?
— Утиная грудка с брусничным соусом — 1800, — вторила Лена. — Дим, давай просто поедим и не будем переводить в рубли. Мы отдыхаем.
Заказали. Ждали сорок минут. Дима тоскливо поглядывал на телефон, который лежал экраном вниз. Телефон вибрировал каждые пять минут.
Принесли еду. На огромной белой тарелке сиротливо лежали три кусочка утки, политые чем-то красным, и веточка розмарина. Порция выглядела как издевательство над голодным человеком.
— Это всё? — вырвалось у Димы.
— Высокая кухня, — процедила Лена, ковыряя вилкой микроскопическую креветку в своём салате.
В это время телефон Димы звякнул особенно настойчиво. Он перевернул его.
В семейном чате «Родные» (куда входили обе мамы, папы, сестра Лены и даже какая-то тётка из Саратова) шла прямая трансляция.
Галина Сергеевна: [Фото стола, уставленного тарелками так, что скатерти не видно] «Стол накрыли. Холодец застыл идеально! Папа уже пробу снимает. Внук помогал украшать».
Светлана Петровна: [Фото икры крупным планом] «Вот, открыли баночку. Вкус — сказка! Ирочка говорит, такой в магазине не купишь».
Тётя Люба из Саратова: «А где Димочка с Леночкой? Почему не на фото?»
Галина Сергеевна: «Они отдыхают. Им не до нас». Смайлик с грустной слезой.
— Я сейчас этот телефон разобью, — сказал Дима. — Лен, я есть хочу. Нормально есть.
— Ешь утку.
— Тут есть нечего! Это три укуса! За эти деньги мама бы ведро этой утки натушила!
— Не начинай, — Лена почувствовала, как внутри закипает раздражение. — Мы приехали расслабиться. Ты можешь хоть раз не думать о еде?
— О еде? — Дима повысил голос. — Лен, мы отдали тридцать пять тысяч, чтобы сидеть в холодном номере и есть три кусочка мяса? А там, — он ткнул пальцем в телефон, — там люди нормально сидят, общаются, едят вкусно!
— Вкусно? Майонезные салаты, которые стоят три дня в тепле? Жирная свинина? Ты же сам жаловался, что у тебя изжога после маминых застолий!
— Зато бесплатно! И с душой!
— Ах, бесплатно! Так вот оно что! Тебе денег жалко?
— Да, жалко! Потому что это обман! Нас обманули с этим «спа»!
Они замолчали. Утка остыла и покрылась неприятной плёнкой. В углу ресторана кто-то фальшиво пел «В лесу родилась ёлочка».
Вернулись в номер злые. Лена пошла в душ, но вода была едва тёплой.
— Горячая вода по расписанию? — крикнула она из ванной.
— Тут бойлер, наверное, маленький, — отозвался Дима. Он лежал на кровати и листал ленту новостей. Все знакомые выкладывали фото столов, ёлок, детей в костюмах зайчиков. Все выглядели счастливыми. Никто не выкладывал фото тарелки с тремя кусками утки за две тысячи.
Наступила полночь. Где-то вдалеке бахнул салют.
— С Новым годом, — сказала Лена, выходя из ванной в халате.
— С Новым годом, — буркнул Дима.
Они открыли шампанское, которое привезли с собой (в мини-баре оно стоило как крыло самолёта). Разлили в стаканы для зубных щёток, потому что бокалов в номере не оказалось.
— Дзынь, — чокнулась Лена.
Выпили. Шампанское было тёплым и кислым.
— Знаешь, — вдруг сказал Дима. — Мама написала, что они пирожки с капустой испекли. Мои любимые. Сын, говорит, уже три штуки умял.
— Дим, хватит.
— Нет, просто… Она знает, что я их люблю. Она специально встала в шесть утра, тесто ставила. А я тут… давлюсь кислятиной.
— Ты не давишься, ты пьёшь «Вдову Клико», между прочим.
— Да хоть «Дом Периньон»! Лен, мы идиоты. Мы хотели убежать от традиций, а убежали от… не знаю. От тепла?
— От какого тепла? От того, где тебя пилят за то, что ты не так сидишь и не то ешь? Где спрашивают, когда мы за вторым пойдём? Где обсуждают мои морщины и твою зарплату?
— Ну и пусть! Зато они живые! А мы тут как в склепе. За деньги.
В этот момент телефон Лены снова пискнул.
Светлана Петровна: «Доченька, мы тут подарок вам под ёлку положили. Постельное бельё, евро-стандарт, сатин. Красивое. Приезжайте завтра, а? Мы рыбу оставили, и шубу я не заправляла пока, чтобы свежая была. Ждём».
Лена посмотрела на сообщение. Потом на Диму, который сидел на краю кровати, ссутулившись, в смешных носках с оленями, и выглядел самым несчастным человеком на земле.
В животе у неё предательски заурчало. Организм, не понявший высокой кухни, требовал углеводов, жиров и нормальной человеческой еды.
— У твоей мамы язык остался? — тихо спросила Лена.
Дима поднял голову. В глазах мелькнула надежда.
— Она сказала, соседке отдаст. Но мама бережливая, она не могла всё отдать. Наверняка половину припрятала.
— А у моей — шуба. И наполеон.
— Поехали? — Дима вскочил. — Прямо сейчас?
— Ты пил.
— Я глоток сделал! Выветрится, пока машину греем. Тут ехать час!
— Час ночи, Дим.
— И что? Это Новый год! Скажем, что сюрприз! Что соскучились!
Лена посмотрела на холодную батарею, на унылого лебедя из полотенца, на чек из ресторана, который валялся на тумбочке.
— Собирайся, — сказала она. — Только давай заберём эти шампуни и гели. Мы за них заплатили.
Дорога назад была странной. Они мчались по пустой трассе, и им было весело. Словно они сбежали не из дома, а из тюрьмы.
— Представляешь лицо твоей мамы? — смеялся Дима. — «Явились — не запылились!»
— А моей? «Я же говорила, что без материнской еды вы пропадёте!»
Они заехали к свекрови в два часа ночи. Дверь открыл заспанный свёкор в домашних брюках и майке.
— О, — сказал он. — Явились. А Галя только легла. Расстроилась вечером.
Из спальни выплыла Галина Сергеевна. В ночной рубашке, с остатками макияжа, лицо припухшее.
— Мам, прости, — Дима шагнул вперёд. — Мы дураки. Есть хотим. Умираем.
Галина Сергеевна секунду смотрела на них, поджав губы. Потом лицо её дрогнуло, но она сдержалась.
— Язык в холодильнике, на второй полке. Холодец на балконе. Хлеб сами нарежьте. И руки помойте!
Через пять минут они сидели на кухне. На столе стоял тот самый язык, нарезанный толстыми, щедрыми ломтями. Рядом — миска с оливье, заправленным тем самым «живым» майонезом. Банка солёных огурцов. Сын спал в соседней комнате, и его сопение доносилось через приоткрытую дверь.
Дима ел так, словно не видел еды неделю. Лена, забыв про диету и высокую кухню, намазывала хрен на кусок буженины.
— Вкусно? — спросила Галина Сергеевна, стоя в дверях и скрестив руки на груди.
— Божественно, мам, — промычал Дима с набитым ртом.
— То-то же. Спа у них. Глупости одни. Сколько денег потратили?
— Много, мам.
— Лучше бы мне отдали, я бы вам на эти деньги полгода готовила, — вздохнула свекровь, но в голосе уже не было злости, только привычное торжество победителя. — Ладно, ешьте. Завтра к сватам поедете, Светка звонила, сказала, торт ждёт.
Лена жевала буженину и чувствовала, как тяжёлый ком майонезного салата падает в желудок. Было вкусно? Да. Было уютно? Наверное.
Но где-то внутри, за слоем сытости и облегчения, скреблось тонкое, как иголка, чувство поражения.
Они не выдержали. Они сдались. Система перемолола их бунт, переварила и выплюнула обратно на эту кухню, под этот жёлтый абажур, к этим бесконечным разговорам о ценах на мясо и болезнях родственников.
— А я ведь чек сохранила, — вдруг сказала Галина Сергеевна. — За язык. Две двести вышло. И майонез дорогой нынче.
— Мы отдадим, мам, — кивнул Дима, потянувшись за третьим куском. — Всё отдадим.
Лена посмотрела на мужа. У него на подбородке блестела капля масла. Он был счастлив.
Она налила себе ещё чаю. Праздник непослушания закончился. Началась обычная жизнь.
— А тётя Люба звонила, — продолжала свекровь, присаживаясь за стол. — У неё внук поступил в институт, на бюджет. А ваш когда за ум возьмётся?
Лена молча откусила огурец. Хруст прозвучал в тишине как выстрел.
— Завтра, — сказала она. — Всё завтра.
На следующий день телефон Лены пискнул — пришло уведомление от банка. «Досрочный выезд: возврат средств за вторые сутки — 0 руб. Условия тарифа: невозвратное бронирование».
Семнадцать с половиной тысяч рублей. Цена одной ночи тишины, которую они так и не смогли вынести.
— Мам, а икра осталась? — крикнул Дима из комнаты.
— Осталась, но она для гостей! Вечером тётя Валя придёт!
Дима вздохнул и пошёл открывать холодильник, чтобы найти там вчерашний, уже заветренный язык. Лена подошла к окну. Во дворе кто-то тащил ёлку на помойку. Второе января. Праздник кончился, не успев начаться.
— Слышь, Лен, — Дима жевал, стоя у открытой дверцы. — А может, на майские на дачу? Мама рассаду уже посадила.
Лена посмотрела на него, на этот вечный, неистребимый круговорот рассады, холодцов и визитов.
— Поедем, — сказала она. — Куда мы денемся.
И почему-то от этих слов стало не грустно, а просто никак. Как от остывшего чая. Как от жизни, которую не выбирают, но проживают — день за днём, праздник за праздником, язык за языком.
На кухне загремела посуда. Свекровь уже мыла тарелки, напевая что-то под нос.
— Леночка! — донеслось оттуда. — Ты полотенце куда дела? То, в цветочек?
— Иду, — отозвалась Лена.
И пошла. Потому что так было проще. Потому что так было всегда. Потому что тридцать пять тысяч — слишком дорогая цена за право промолчать.