— Твоя собака или я, выбирай прямо сейчас, — сказала Валентина, глядя на сына из-под нахмуренных бровей.
— Мам, да ну что ты начинаешь снова, — устало ответил Саша, кутая плечи в старую серую кофту. На полу рядом лежал Ларс, золотистый ретривер, виляющий хвостом. — Это просто собака. Что она тебе сделала?
— Она? — Валентина качнула подбородком. — Она мне сделала то, что ты теперь живёшь ею. Глаза твои — в неё. В своей матери ты даже не замечаешь.
В кухне пахло остывшим кофе и мокрой шерстью. Скрипнула половица под табуретом. За окном серело — короткий зимний день быстро уходил.
— Мам, хватит драм, — Саша поднялся, взял кружку, помыл её, ни на кого не глядя. — Я взрослый. Это мой дом теперь.
— Твой? — Валентина усмехнулась, тонко, почти беззвучно. — А кто тебе пол жизни вкалывал на этот дом? Кто сидел с Таней твоей, пока ты ремонт делал? Кто тебе деньги занимал, когда ипотеку не тянул?
Он ничего не ответил. Ларс подошёл, ткнулся ему в ладонь.
Валентина села за стол, положила руки перед собой. И поняла вдруг: от него даже благодарности не осталась — только раздражение.
Так пошло всё с осени. Тогда Таня, невестка, уехала к своей матери на неделю. Сказала — устала, хочет отдохнуть. Валентина осталась с сыном и этой собакой, которую так и не полюбила с самого первого дня. Ларс был шумный, шерсть лезла всюду, от него тянуло сыростью. Сын ухаживал за ним как за ребёнком, мыл лапы, корм покупал дорогой, разговаривал с ним почти как с человеком.
А с матерью — всё меньше.
Она старалась не показывать обиды. Подметала, готовила, даже гулять звала. Но Саша лишь отмахивался:
— Мам, я сам.
И шёл. Туда, где шуршит пакетом собачий корм и где жёлтые глаза Ларса следят за ним внимательнее, чем когда-то следила мать.
— Мам, ну что за детский сад, — говорил он теперь. — Собака — часть моей жизни.
— А я что, не часть? — сорвалось у неё. — Я тебе не чужая баба!
Он промолчал. Ларс тихо зарычал от под стола, уловив тон.
И это было последней каплей — как будто сын защитил не человека, а зверя.
Она не выкрикнула. Просто встала, вытерла руки о фартук.
— Живите, — сказала. — Собаки, ребята. Без меня.
Пошла в комнату и закрыла дверь.
Слышала, как за стеной Саша выдохнул, как будто избавился от тяжести.
Это по-настоящему обожгло.
Вечером он постучал.
— Мам, ну не дуйся, — голос был виноватый. — Просто ты всегда лезешь…
— Лезу? — Она повернулась к двери. — Я живу здесь. Ты пригласил меня после смерти отца, помнишь? Сказал: тебе одной тяжело будет. Вот я и живу. Лезу, выходит?
Он не нашёл, что ответить.
Только сказал тихо:
— Я тебя люблю, мам. Просто Ларс — он как семья теперь.
Она прикусила губу. Любовь, в которой есть «просто»… не та.
Прошла неделя. Она старалась не мешать.
Вставала раньше, убирала тихо, кормила кошку соседскую, что приблудилась к окну.
Саша уходил рано, возвращался поздно. Собака встречала его у двери, скреблась от радости. Он приседал, обнимал её, говорил тоном, которого мать давно не слышала в свой адрес.
Как-то вечером Валентина накинула платок и вышла выгулять «их» собаку сама — просто чтоб воздухом подышать. Ларс послушно шёл рядом. И вдруг на улице к ней подошла соседка, Нина.
— Всё одна? — спросила.
— Да с собакой вот.
— А, это ж сынова. Говорят, он без неё жить не может. Хороший парень у тебя. Я видела — снег чистит, дворнику помогает.
Валентина посмотрела на соседа своего сына, как будто на чужого человека. Может, и правда хороший. Просто рядом с ней стал другим.
На Старый Новый год Саша поставил ёлку. Валентина только заметила, что старую звезду он не достал — купил новую, золотую.
— Та же самая, только поновее, — сказал он коротко.
— А куда старая делась? — спросила она.
— Выбросил. Пыльная уже.
Пыльная. Как будто так можно выкинуть годы, труд, память.
Её будто перекосило внутри: не от ёлки, от этого слова.
Сидела потом в своей комнате, глядела на старый альбом. Листы пожелтели. На фото — Саша с отцом, ещё мальчишка. На заднем плане их старая собака Бимка. Он тогда плакал, когда её сбила машина. Целую неделю не ел. А потом Валентина ходила на рынок искать щенка ему новой. Не нашла. И Саша тогда сказал: «Не хочу другую. Только её».
Может, всё-таки не в собаке дело? Может, ему просто снова нужно кого-то очень преданного?
Кульминация пришла утром.
Она готовила кашу — собака снова лаяла на лестничной площадке.
— Успокойся ты, в конце концов! — крикнула.
Саша выбежал из ванной в полотенце.
— Мам, не трогай его! Он боится!
— Боится?! Ты бы лучше подумал, кто здесь человека боится! Я, похоже, тут хуже для тебя, чем эта собака, да?!
— Не начинай! — перебил он, резко. — Если тебе не нравится — можешь уйти. Только не трогай его!
Тихо.
Она повернулась к нему, глядя долго. Потом сняла фартук.
— Уйти? Хорошо. Раз попросил.
Он покраснел.
— Да подожди, я не так…
— Поздно, — сказала она. — Я всё поняла.
Собрала вещи за полдня. Старый чемодан с трещиной, платок, два свитера. Уходя, бросила взгляд на Ларса: тот стоял в дверях, смотрел прямо, не гавкал.
Вечером Саша нашёл в кухонном шкафу старую жестяную коробку из-под печенья. Внутри — фотографии, записки, квитанции. И среди них — маленький пластмассовый брелок в виде собаки.
На обороте — надпись маркером: «Ларс. На удачу».
Он не понял.
А потом вспомнил.
Полгода назад ему звонили — щенков тогда раздавали в приюте, но он опоздал. И вдруг однажды вечером мама принесла конверт — «посмотри вот это объявление».
Там и был тот самый Ларс. Она тогда притворилась равнодушной: мол, сама не знаю, зачем сохранила. А он побежал и забрал.
Он сел прямо на табурет, держа брелок в ладони.
На дне коробки валялось письмо, неотправленное.
«Сашка, я не умею больше говорить с тобой. Но собака — это твоя радость, пусть будет. Мне не место рядом, пока ты смотришь на неё, как когда-то на меня, маленький. Это не ревность. Просто пусто стало. Прости, если когда-то мешала.»
Он уронил письмо. В кухне было тихо-так, что слышно, как гудит холодильник.
Ларс подошёл, положил морду сыну на колени.
Саша впервые не погладил его.