— А где мясо, Юра?
— Какое мясо?
Нина стояла у открытого холодильника. Пусто. Остатки борща в кастрюле, банка с огурцами и полпачки масла. Всё.
— То самое, что я в пятницу купила. Килограмм свинины. Я суп хотела.
— Может, ты уже варила? — Юра, не отрываясь от телевизора, щёлкнул пультом.
— Варила? — она говорила тихо, но голос дрожал. — Юра, я этот кусок в морозилку положила. Сегодня достала — нету.
Он пожал плечами, будто речь шла о ложке сахара.
— Может, мама забрала. Она вчера заходила.
Нина резко закрыла дверцу. Стекло звякнуло.
— То есть, она просто зашла и взяла мясо?
— Ей тяжело, Нин. Ты же знаешь, у неё пенсия…
— Пенсия у неё есть, а совести нет, — выдохнула она. — Я пашу, чтобы вы вдвоём не умерли с голоду, что ли?
Юра вздохнул, уже раздражённо:
— Не начинай опять...
— А кто начал? Я? Это моя еда в чужом холодильнике!
Он встал, подошёл, глядя сверху вниз:
— Ты не видишь, как мать сдала? Она всё время плачет, говорит — никому не нужна.
— Ей жалко себя — и правильно, ты ведь с ней каждый день.
Юра отвернулся.
— Нина, ну дай ты спокойно пожить старому человеку.
— Спокойно? Она выносит еду из дома.
Тишина потянулась густая, липкая. Сквозь приоткрытое окно доносился гул стиральной машины из соседней квартиры и слякотный шум улицы.
— Разве трудно сказать мне? — почти шёпотом спросила она. — "Нин, мама просила немного". Я бы сама отдала.
Юра промолчал. Только взял шарф со стула и натянул куртку.
— Куда теперь?
— К ней. Посмотрю, жива ли после твоих слов.
Дверь хлопнула, в коридоре скрипнула форточка.
Нина осталась одна. Смотрела на пустой холодильник, потом облокотилась на стол.
Холодный чай остыл уже час назад.
Вечером позвонила Тамара, соседка.
— Опять с Юркой поругалась? Слышно было до пятого этажа.
— Пусть всем слышно, — отмахнулась Нина.
— Он парень добрый. Просто мягкий.
— Добрый? Мягкий? Это у него позвоночник мягкий.
Тамара крякнула.
— Нинка, не трави себя. Мужья — они как батареи. Покрути — и греют. Не покрутишь — остывают.
Нина хмыкнула, но не улыбнулась.
— У тебя хоть батареи греют. А у меня лёд в квартире.
На следующий день Нина заметила, что из полки пропала банка кофе — тот, что купила себе к празднику. Подороже, ароматный.
— Опять мама? — спросила она, глядя на мужа.
— Не знаю. Может, ей просто захотелось.
— Знаю. У неё теперь всё желание через мой кошелёк проходит.
— Хватит, — раздражённо бросил Юра. — Ты специально ищешь повод поссориться.
— Я ищу хоть одну вещь, к которой ты относишься как к своей, — тихо сказала она.
Юра отвернулся, стал роясь в телефоне.
Нина вдруг почувствовала усталость. Такая, когда даже спорить лень.
Прошла неделя. Свекровь приходила, как в дом к себе: бежала на кухню, смотрела кастрюли, цокала языком.
— Ой, опять супа мало! Юрка же голодный у меня, а ты всё экономишь.
Нина молчала, только руки дрожали, пока мыла посуду.
— Может, поменьше сахара есть начнёт — не станет голодным, — сказала наконец.
— Фу, какие слова. Не хозяйка ты, — отрезала свекровь и, словно ничего, вынесла ещё один пакет.
После её ухода в квартире остался запах хлорки и тревога. Нина стояла у окна, глядя на мокрый асфальт, на серое небо, всё то же.
Юра вечером пришёл с молчанием на лице. Они ели по разным углам кухни.
— Знаешь что, — сказала она наконец, не поднимая глаз. — Пусть твоя мама теперь кормит тебя. Я устала.
Юра отставил тарелку.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— И что, пойдёшь к адвокатам?
— Нет. Просто не буду готовить. Не буду покупать. Всё просто.
Он выдохнул, сел, уткнулся в ладони.
— Нинка, ну что ты делаешь? Она больная, ей тяжело.
— А мне легко? — сорвалась она. — Я живу между вами, как между двух вобл. С одной стороны твоя мама, с другой — твоя жалость к ней. А я кто тут?
Он поднял глаза, красные, усталые. Но молчал.
Вечером Нина собрала сумку, ушла.
Не хлопала дверью. Только оставила на столе записку: «Суп в холодильнике. Я к Люсе на выходные».
На самом деле пошла гулять. Потом села в автобус и ехала без цели. За окнами — мокрый снег, серое небо, реклама и люди в куртках.
Ей вдруг стало холодно, почти страшно.
Прошло два дня. Никто не звонил.
Тамара сказала, что видела, как Юра носил сумки к матери.
— Может, там теперь живёт, — добавила, как бы между прочим.
— Ну и пусть, — сказала Нина, хотя сердце стукнуло больно.
— Ты бы зашла туда, глянула. Старушка ведь болеет, может, в больнице.
Нина молчала. Потом вечером всё же пошла.
Ключ под ковриком, как всегда.
В квартире — тишина. Только гул стиральной машины в ванной и слабый запах сырости.
На кухне — то самое мясо. Уже нарезанное, разложенное по контейнерам. На каждом аккуратная бумажка, написанная сухим дрожащим почерком.
"Юрин суп, если некогда варить."
"Котлеты любимые Юрины. Разогреть, когда меня не будет."
"Пельмени. Юра хмурится, когда голоден. Помни, сынок."
Нина стояла с пакетом в руках. Пальцы сводило, губы дрожали.
Мир сжался, будто кто выключил звук и убрал свет.
— Господи... — выдохнула она. — Мама...
Она опустилась на стул, не замечая, как слёзы капают на бумажные наклейки, расплывая чернила.
Холодильник жужжал ровно, как дыхание кого‑то живого.
Слёзы капали на линолеум.
Нина поняла: всё, что казалось воровством, было последним подарком умирающей женщины своему сыну.
Она стояла посреди кухни и не знала, как теперь жить с этим знанием. Читать 2 часть>>>