Глава седьмая: Лев в западне. Блуа
Зима 1588 года выдалась на редкость холодной. Сена в Париже покрылась льдом, грязным, как потрескавшаяся эмаль на старом фаянсе. Холод проник и в политику. После похорон Таванна напряжение между Лувром и особняком де Гиз достигло точки, когда разрядка грозила уже не дуэлью, а гражданской войной.
Генрих де Гиз теперь редко появлялся при дворе. Он правил Парижем из своего особняка, как наместник непокорной провинции. К нему стекались доносы, просьбы, присяги. Его охрану составляли теперь не лотарингские дворяне, а фанатичные парижские ремесленники, готовые разорвать любого по его слову. Говорили, он даже приказал пробить тайный ход из своего отеля к городской стене — на случай, если придётся бежать или, наоборот, впустить в город войска Лиги.
В Лувре царила нервная тишина. Генрих III перестал рисовать карты. Он целыми днями просиживал у камина, завернувшись в испанский плащ, и смотрел на огонь. Его знаменитые левретки, казалось, улавливали настроение хозяина и не смели ластиться.
— Он строит государство в государстве, — сказал как-то король, не поворачивая головы к Шико. — У него своя полиция, своя казна, своя армия. Мои приказы не исполняются, если они не угодны «Совету шестнадцати» — этой его шайке цеховых старшин. Что остаётся королю, Шико, когда его столица принадлежит другому?
— Теоретически, государь, — ответил шут, играя остриём своего кинжала, — королю остаётся умереть с достоинством. Или… перестать быть королём в ожидании смерти.
— Нет, — тихо, но чётко произнёс Генрих. — Есть третий путь. Хирургический.
В его глазах, отражавших пламя, Шико впервые увидел не меланхолию, а холодную, расчётливую решимость. Ту самую, что бывает у игрока, поставившего на кон всё и увидевшего единственную, страшную комбинацию для победы.
🪷🪷🪷
Тем временем в своём мрачном отеле де Гиз герцог получал странные, тревожные вести. Его тётка, герцогиня де Монпансье, та самая «фурия Лиги», принесла ему слух, пущенный, как она уверяла, из самых королевских покоев.
— Говорят, племянник, король серьёзно болен. Приступ меланхолии, горячка. Врачи шепчутся о чахотке. Он будто бы сказал Шико: «Я не переживу эту зиму».
Гиз слушал, сузив глаза.
— Ловушка? Он хочет, чтобы я расслабился?
— Возможно. Но послушай дальше. Говорят, он хочет перед… кончиной примириться. Созвать Генеральные штаты в Блуа. Объявить тебя своим официальным наследником и регентом. Чтобы избежать войны после его смерти.
Гиз громко рассмеялся. Звук был жёстким, безрадостным.
— Он сломался. Наконец-то. Страх смерти сильнее гордости. Он предлагает мне то, что я и так возьму, но без крови? Ха! Соглашаться, конечно, глупо. Но явиться в Блуа… посмотреть ему в глаза, когда он будет ползать у моих ног… Это стоит того.
Он был слишком умен, чтобы не видеть риска. Но он был и слишком горд, слишком уверен в своей силе и в своей звезде. А главное — у него было тайное письмо от своей сестры, герцогини де Монпансье, которая была любовницей одного из королевских секретарей. В письме тот, дрожащей рукой, описывал подлинное отчаяние короля, его ночные кошмары, его слёзы. Это было похоже на правду.
И ещё был сон. Накануне отъезда Гизу приснилось, что он входит в тронный зал, а король, сидя на троне, медленно превращается в скелет, обряженный в парчу. И скелет этот протягивает ему корону. Гиз проснулся в холодном поту, но истолковал сон как знак: власть сама падает ему в руки. Мёртвая власть.
🪷🪷🪷
Путешествие в Блуа напоминало триумфальное шествие. В каждом городке, в каждой деревне Гиза встречали как освободителя. Крестьяне выходили на дорогу, священники благословляли, местные дворяне присоединялись к его свите. Его уверенность росла с каждой милей. Разве может быть ловушка там, где тебя так любят?
В Блуа его встретили с подчёркнутым, даже подобострастным почтением. Сам король вышел на крыльцо замка, чтобы обнять его. Генрих III выглядел ужасно: осунувшийся, с лихорадочным блеском в глазах, его пальцы, обхватившие руку Гиза, были холодны и влажны.
— Кузен… — прошептал король, и голос его дрожал. — Наконец-то. Я так ждал. Нам нужно говорить. Только мы.
Залоги были соблюдены. Гиз привёз с собой полсотни вооружённых дворян. Их разместили в почётных покоях, угощали лучшим вином. Ничего не предвещало беды. Замок Блуа, величественный и холодный, гудел от прибывших депутатов Генеральных штатов. Повсюду были люди, шум, движение. Идеальное место, чтобы затеряться. И идеальное, чтобы исчезнуть.
Вечером перед роковым утром Шико, прибывший в Блуа в обозе, нашёл Гиза в одной из галерей. Шут был не в своём обычном виде — он казался озабоченным, почти искренним.
— Месье герцог, — тихо сказал он, отведя Гиза в сторону. — Я прошу прощения за все шутки. Они были… работой. Но то, что я скажу сейчас, не работа. Уезжайте. Сейчас же. Возьмите ваших людей и скачите прочь.
Гиз смерил его насмешливым взглядом.
— И это — часть спектакля? Король послал тебя запугать меня в последнюю минуту?
— Нет! — в голосе Шико впервые прозвучала неподдельная тревога. — Клянусь вам всем, что мне дорого. Он не будет разговаривать. Он не будет договариваться. Он… он что-то задумал. Я видел его глаза. Это не глаза больного. Это глаза палача.
— Благодарю за заботу, шут, — холодно ответил Гиз. — Но я пришёл сюда, чтобы получить то, что принадлежит мне по праву. И не испугаюсь тени на стене.
Он отвернулся. Он не поверил. Как не верят актёру, когда он сходит со сцены и говорит: «Берегитесь, в зале убийца». Шико был частью декораций. А декорации не могут предупредить об опасности.
🪷🪷🪷
На следующее утро, 23 декабря 1588 года, Гиз получил официальное приглашение в королевский кабинет в новом крыле замка Франциска I. Ему сообщили, что король хочет обсудить повестку дня Штатов наедине. Герцог позавтракал — сочным паштетом и грушей в вине. Пожаловался на лёгкое недомогание — сказал, что чувствует тяжесть в груди. Кто-то из его свиты, старый солдат, мрачно пошутил: «Это, монсеньор, не пища тяжела, а предчувствие». Гиз отмахнулся.
Он поднялся по знаменитой витой лестнице. В приёмной его встретили двое королевских гвардейцев из личной охраны — так называемые «сорок пять». Они были учтивы. Провели его через анфиладу комнат. Воздух здесь пах старым деревом, воском и… чем-то ещё. Страхом? Нет. Ожиданием.
Кабинет короля был небольшим, с низким потолком. Гиз вошёл. Генрих III стоял у камина, спиной к двери. Он обернулся. На его лице не было ни слабости, ни дрожи. Было пустое, ледяное спокойствие.
— Кузен, — сказал король. — Вы пришли.
— Я пришёл, государь, как и договаривались, — ответил Гиз, делая реверанс, но не слишком низкий.
В этот момент дверь за его спиной тихо закрылась. Щёлкнул замок.
Гиз обернулся. Позади него, заслонив выход, стояло восемь человек. Это были не гвардейцы в парадной форме. Это были люди в простых тёмных плащах, с лицами палачей — сосредоточенными и пустыми. Среди них Гиз узнал капитана своей ненависти, Ларшана, и ещё нескольких — они были известны как исполнители особых поручений короны.
Сердце Гиза упало, но не от страха, а от ярости и горького прозрения. Его обманули. Обманули гротескно, по-мелкому, как заманивают в капкан зверя приманкой.
— Что это значит, государь? — его голос гремел, наполняя маленькую комнату. — Ваша стража…
— Это значит, — тихо перебил его король, — что суд над изменником начинается. Здесь. Сейчас.
— Изменником?! — Гиз сделал шаг вперёд, и вся его исполинская ярость, сдержанная годами, вырвалась наружу. Он был похож на разъярённого тигра. — Я — спасение Франции! А ты — её позор! Ты, который…
Он не договорил. Ларшан первым выхватил длинный кинжал и ударил сзади, ниже лопаток. Удар был предательским и смертельным. Гиз застонал, но не упал. Он вырвался, обернулся, схватившись за рану. Его взгляд, полный невероятного ужаса и обиды, упал на короля. Тот стоял недвижимо, лишь его пальцы бешено дёргали чётки.
— Убейте его! — прохрипел Гиз, обращаясь уже не к королю, а к своим невидимым сторонникам, к истории, к Богу. — Убейте тирана!
Но его крик был заглушён. На него набросились. Второй удар — в горло. Третий — в грудь. Он рухнул на ковёр, устилавший пол. Он ещё дёргался, пытаясь подняться, когда один из убийц всадил ему кинжал прямо в лицо, под глаз. Последнее, что увидел Генрих де Гиз, была резная дубовая панель потолка, залитая его же кровью. И тень короля, неподвижно стоящего у камина.
Всё заняло меньше минуты.
🪷🪷🪷
Когда всё кончилось, в комнате стояла тишина, нарушаемая только хрипами умирающего и тяжёлым дыханием убийц. Ковёр быстро впитывал тёмную, почти чёрную кровь.
Генрих III медленно подошёл к телу. Он смотрел на своего кузена, на этого богатыря, этого кумира толпы, теперь лежащего в жалкой, скомканной позе. Он наклонился и… тронул ногой тело.
— Ну что ж, — сказал он голосом, в котором не было ни торжества, ни сожаления, только бесконечная усталость. — Он был больше меня. Теперь посмотрим, кто больше в гробу.
Он приказал убрать труп. Вынести через чёрный ход. Сжечь. Пепел высыпать в Луару. Стереть память. Но память, как он скоро понял, не стирается кровью — она лишь отпечатывается ею на века.
А Шико, узнав о случившемся от бледного как смерть пажа, вышел в сад замка. Шёл мелкий, противный дождь. Он стоял, подняв лицо к небу, и вода смешивалась на его щеках с чем-то горьким. Он не плакал по Гизу. Он плакал по той последней иллюзии, что мир можно исправить остроумием. Отныне он знал — мир исправляется только железом и кровью. И он, шут, помогал поднести этот железо к горлу.
Вечером того дня Генрих III собрал Штаты и объявил, что герцог де Гиз был казнён за государственную измену. В зале стояла гробовая тишина. Никто не кричал. Никто не протестовал. Их герой был мёртв, а убийца — всё ещё король. Страх оказался сильнее ярости.
Но, уходя с заседания, один старый депутат из Парижа прошептал своему соседу слова, которые облетят потом всю Францию:
— Он был велик, пока жил. Теперь, мёртвый, он станет бессмертен. А король… король что выиграл? Трон, на котором теперь будет сидеть в одиночестве, ожидая, когда за ним придут.
И он был прав. Убийство в Блуа не решило ничего. Оно лишь затянуло петлю на шее самого Генриха III. Лев был убит в западне. Но запах его крови сведёт с ума всю стаю. И первой, кто почует этот запах и возглавит новую охоту, будет сын убитого — юный Карл де Гиз, и фанатичный монах, который уже точил кинжал, чтобы отомстить за «мученика».
Игра была окончена. Начиналась расплата.