— Леночка, ты бы слой масла-то потоньше делала. Кризис в стране, а у тебя бутерброд, как на свадьбу. Олег, бедный, с утра до ночи на работе горбатится, копейку в дом несет, а ты её проедаешь.
Я замерла с ножом в руке. На кухне повисла тишина, нарушаемая только чавканьем моего мужа, который уплетал мою фермерскую буженину за обе щеки.
Галина Петровна сидела напротив с видом, будто вокруг одни дилетанты, и ей снова приходится спасать мир. Она гостила у нас уже вторую неделю — приехала «помочь с бытом», пока у неё в квартире меняли трубы. Помощь заключалась в том, что она перекладывала мои вещи, критиковала мою готовку и, как выяснилось, считала, сколько масла я мажу на хлеб.
— Галина Петровна, — я медленно положила нож. — Вы сейчас серьезно?
— А что такого? — она всплеснула руками. — Я же как мать говорю. Экономить надо уметь. Ты вот, я смотрю, и сыр берешь дорогой, и колбасу. А Олежек ходит в одной куртке третий сезон. Не по-людски это. Жена должна быть бережливой, тылом мужа, а не черной дырой для бюджета.
Я перевела взгляд на Олега. Мой муж, мой «защитник», сидел, уткнувшись в тарелку, и старательно делал вид, что его очень интересует узор на скатерти.
— Олег? — тихо позвала я. — Ты ничего не хочешь сказать маме?
Он дернул плечом, не поднимая глаз:
— Лен, ну чего ты начинаешь? Мама просто беспокоится. Ну правда, масло подорожало… Давай не будем ссориться за завтраком.
Внутри меня что-то щелкнуло. Громко так, как ломается сухая ветка.
Значит, масло подорожало. Значит, он «горбатится».
Ситуация была абсурдной до тошноты. Мы жили в моей квартире, доставшейся мне от бабушки (и отремонтированной на мои деньги). Ездили на моей машине (купленной в кредит, который я закрыла до брака). И, самое смешное, бюджет у нас был, скажем так, специфический. Олег получал сорок тысяч рублей, работая менеджером в спокойном офисе «без нервов». Я, работая ведущим аналитиком в крупной финтех-компании, получала в пять раз больше.
Но я, дура влюбленная, берегла его мужское самолюбие. Я никогда не тыкала его носом в разницу доходов. Продукты, коммуналка, бензин, отпуск — всё оплачивалось с моей карты, а его зарплата уходила на «его мелкие нужды» и накопления на «общую мечту», о которой он так любил рассуждать.
И вот теперь меня попрекают куском хлеба в моем же доме.
— Значит, я проедаю деньги Олега? — переспросила я, чувствуя, как холодная ярость заливает сознание.
— А чьи же еще? — фыркнула свекровь. — Ты же дома сидишь, за компьютером клацаешь. Разве это работа? Так, баловство. А мужик устает. Кстати, Лена, мы тут с Олегом посоветовались…
Она сделала паузу, отхлебнула чай и выдала то, от чего у меня чуть челюсть не отпала:
— У меня на даче крыша совсем прохудилась. И забор заваливается. Надо бы поменять. Мы подумали — зачем вам две машины в семье? Ты всё равно из дома работаешь, тебе машина ни к чему. А "Мазду" твою продадим, деньги — на ремонт дачи, а остаток Олегу на новую куртку и колеса зимние. А то негоже кормильцу пешком ходить или на лысой резине ездить.
Я посмотрела на Олега. Он наконец-то поднял глаза, но в них было не раскаяние, а какое-то упрямое ожидание.
— Лен, ну правда, мама дело говорит. Я бы тебя возил, если куда надо. А дача — это же для будущих внуков, воздух, природа…
Вот оно как. Они уже всё решили. Без меня. Распорядились моим имуществом, чтобы обеспечить комфорт маме и поднять самооценку сыночке.
— Продать мою машину? — переспросила я очень спокойно.
— Ну не твою, а нашу, семейную, — поправила Галина Петровна наставительно. — В браке всё общее. И не жадничай. Жадность женщину старит.
Я встала из-за стола. Аппетит пропал начисто.
— Я вас услышала. Масло, говорите, дорогое? Экономить надо? Хорошо. Начнём прямо сейчас.
Я протянула руку к бутерброду Галины Петровны. Спокойно, без суеты. Сняла ножом добрую часть масла, аккуратно переложила на блюдце.
— Ой… — выдохнула Галина Петровна.
— Не “ой”, а “спасибо”, — мягко уточнила я. — Мы же экономим.
Я встала, подошла к холодильнику, открыла дверцу и убрала масло в контейнер, как семейную реликвию.
— Это пойдёт на стратегические нужды, — сказала я, закрывая крышку. — На случай внезапного подорожания совести.
Вернулась к столу и подвинула Галине Петровне её бутерброд — теперь уже с тонким, честным мазком.
— Вот. Норма. По-европейски. Чтобы не жировать.
Галина Петровна посмотрела на хлеб, потом на меня, потом снова на хлеб — будто пыталась понять, где именно её обманули.
— Вы правы, Галина Петровна. Нечего жировать.
Развернулась и ушла в спальню работать.
Обострение.
Вечером я не вышла готовить ужин. Я заказала себе доставку из ресторана — стейк и салат. Когда курьер приехал, я встретила его, забрала пакет и ушла в комнату, плотно закрыв дверь.
Через десять минут в дверь постучали.
— Лен, а ужин где? — голос Олега звучал обиженно. — Мама голодная, у неё диабет, ей по расписанию надо.
— В холодильнике, — отозвалась я, не отрываясь от монитора. — Там есть капуста. И масло. Растительное.
Еще через час на кухне гремела посуда. Галина Петровна громко, чтобы я слышала, причитала:
— Вот змея, а! Мужа голодом морит! Ничего, сынок, сейчас картошечки пожарим… Ой, а где картошка? Олег, сходи в магазин!
Я улыбнулась. Я знала, что картошки нет. И мяса нет. И сыра нет. Я специально не заказывала продукты последние три дня, доедая остатки.
Хлопнула входная дверь. Олег ушел добывать мамонта.
Вернулся он подозрительно быстро и очень тихий. Зашел ко мне в комнату с бледным лицом.
— Лен… тут такое дело. Карта не проходит. Пишет «недостаточно средств». Ты не могла бы перекинуть? Или дай свою, я сбегаю.
Я медленно повернулась к нему в кресле.
— Какая карта, Олег?
— Ну… та, с которой мы продукты покупаем.
— Это моя карта, Олег. Моя личная. А где твоя зарплатная? Ты же 15-го получил.
— Ну… — он замялся, краснея как школьник. — Я маме отдал. Ей на лекарства надо было, и там… долг соседке отдать. Лен, ну не начинай, а? Дай денег, жрать хочется.
— Не дам, — сказала я просто.
— В смысле? — он вытаращил глаза.
— В прямом. Твоя мама сказала, что я транжира и проедаю твои деньги. Я решила исправиться. Теперь я ем только на свои. А вы — на твои. Всё честно. Твоя зарплата у мамы? Вот у мамы и проси ужин.
— Ты чокнулась? — прошипел он. — Ты мать мою голодом морить будешь? Из-за куска масла?
— Не из-за масла, Олег. А из-за «Мазды». И из-за «горбатится». Выйди и закрой дверь. Я работаю. Я, в отличие от некоторых, деньги зарабатываю, а не штаны в офисе протираю.
Он вылетел из комнаты, хлопнув дверью.
Следующие два дня в квартире шла холодная война. Галина Петровна варила пустые макароны (найденные в недрах шкафа) и демонстративно пила пустой чай без сахара, громко вздыхая каждый раз, когда я проходила мимо.
Они ждали, что я сломаюсь. Что «бабья жалость» возьмет верх. Или стыд.
Но я чувствовала не стыд. Я чувствовала невероятное облегчение. Как будто сбросила с плеч рюкзак с камнями.
Развязка наступила в субботу.
Я проснулась от того, что в прихожей бубнили.
— …да ключи у неё в сумке, я видел. Сейчас возьмем, поедем, покажем покупателю. Ему срочно надо, он задаток сразу даст. А она потом поорет и успокоится. Куда она денется, жена ведь.
Я тихо встала, накинула халат и вышла в коридор.
Олег стоял с моей сумкой в руках, роясь в ней. Галина Петровна уже обутая, в плаще, стояла у двери, держа в руках пакет с моими (!!!) новыми сапогами.
— Воруете? — громко спросила я.
Олег подпрыгнул и выронил сумку. Галина Петровна побледнела, но тут же пошла в атаку:
— Какое воруете! Свое берем! Мы решили — раз ты такая жадная стерва, мы сами машину продадим. Олег муж, он имеет право! А сапоги эти я Люське продам, соседке, тебе они всё равно не идут, ноги кривые. Хоть какая-то компенсация за мои нервы!
Я достала телефон.
— У вас ровно 1 минута, чтобы оставить вещи и покинуть мою квартиру. Иначе я вызываю полицию. Попытка угона и кража личного имущества.
— Твою квартиру?! — взвизгнула свекровь. — Да ты здесь никто! Это моего сына дом! Вы в браке!
— Олег, — я посмотрела на мужа, который вжался в стену. — Объясни маме, чья это квартира. И про брачный договор, который ты подписал, потому что «любишь не за деньги», тоже напомни.
Олег молчал. Он смотрел то на меня, то на мать, и я видела, как в его глазах рушится мир, где он был великим добытчиком.
— Время закончилось, — сказала я. — И ключи от машины, Олег, положи на тумбочку. Сейчас же.
— Лен, ты чего? Ну перегнули, ну с кем не бывает… — заблеял он. — Мама просто погорячилась…
— Ключи! — рявкнула я так, что они оба вздрогнули.
Он положил ключи.
— Лен, а нам куда? До маминого дома три часа на электричке…
— А меня это не волнует. У тебя же есть зарплата? Ах да, она у мамы. Вот и купите билеты.
Они собирались хаотично, под злобное шипение Галины Петровны. Она проклинала меня до седьмого колена, обещала, что я сдохну в одиночестве и что «такой золотой мужик» найдет себе нормальную, не жадную бабу.
Олег пытался что-то мямлить про «давай поговорим», но я уже выставила в коридор его чемодан.
Когда они уже стояли на лестничной клетке — свекровь красная от злости, муж раздавленный и жалкий — я вспомнила кое-что важное.
Сбегала на кухню, взяла со стола початую пачку самого дешевого сливочного масла, которое они купили вчера на последние копейки, и кусок черствого хлеба.
— Галина Петровна! — окликнула я.
Она обернулась. Я сунула ей в руки масло и хлеб.
— Возьмите. В дорогу. И мажьте, не стесняйтесь, толстым слоем. Теперь за это платит ваш сын.
Я захлопнула дверь и с наслаждением провернула замок. Два оборота. Щелк-щелк.
Самый приятный звук в мире.
В тишине квартиры я пошла на кухню, достала банку дорогого паштета, налила себе кофе и впервые за две недели позавтракала с аппетитом.
Олег звонил через час. Я не взяла трубку. Я была занята — искала на сайте путевку на море. На одного.