Мариям родилась и выросла в маленьком уральском городке, где все знали друг друга, где улицы были тихими, а жизнь текла медленно и предсказуемо. Ее родители — скромные учителя местной школы — с детства прививали ей любовь к знаниям. Отец, Азат Ибрагимович, преподавал историю, мать, Гульнара Фаридовна, — русский язык и литературу. Их квартира в пятиэтажной хрущевке была заставлена книгами, а вечерами за чаем всегда велись разговоры о культуре, искусстве, важности образования.
С детства Мариям была тихой, вдумчивой девочкой с огромными карими глазами, в которых читалась недетская серьезность. Она много читала, особенно любила поэзию Серебряного века и современную зарубежную литературу в переводе. Мечтала увидеть мир за пределами своего городка, где трамвай был единственным общественным транспортом, а самое высокое здание — девятиэтажная гостиница «Урал».
Когда она окончила школу с золотой медалью, родители, скопив деньги за несколько лет, отправили ее поступать в Уральский федеральный университет в Екатеринбурге. Провожая дочь на вокзале, Гульнара плакала, прижимая к груди свою девочку, которая вдруг стала взрослой.
— Помни, дочка, — говорил Азат, пряча собственную грусть за суровым выражением лица, — образование — это твой билет в будущее. Учись хорошо. И всегда оставайся собой.
Мариям кивала, сжимая в руках билет до большого города, который одновременно пугал и манил ее. Ей было страшно, но еще сильнее было желание вырваться из тесных рамок провинциальной жизни, где будущее девушки виделось только в замужестве и рождении детей.
Екатеринбург встретил ее шумом, суетой и масштабом. Город казался гигантским, неумолимым механизмом, в котором она была крошечной шестеренкой. Первые месяцы были трудными: общежитие с его вечными проблемами, сложная учеба, тоска по дому. Но постепенно Мариям освоилась. Она обнаружила, что любит этот город — его энергию, его темп, его безграничные возможности.
На втором курсе факультета лингвистики она познакомилась с Эмилем. Это произошло в университетской библиотеке, где они одновременно потянулись к одной книге — сборнику стихов Иосифа Бродского.
— Простите, — смущенно сказала Мариям, отдернув руку.
— Нет, это я прошу прощения, — улыбнулся молодой человек. — Вы тоже любите Бродского?
Так начался их разговор, который растянулся на три часа. Эмиль учился на четвертом курсе экономического факультета. Он был коренным екатеринбуржцем, уверенным в себе, обаятельным. У него были мягкие карие глаза и добрая улыбка, которая растопливала лед в душе застенчивой провинциалки.
Эмиль был полной противоположностью Мариям — общительный, жизнерадостный, легко сходился с людьми. Он водил ее по городу, показывая любимые места: набережную Исети, Литературный квартал, смотровую площадку БЦ «Высоцкий». Он читал ей стихи на площади 1905 года, смеялся над ее наивностью, защищал от мелких неприятностей студенческой жизни.
Мариям влюбилась. Впервые в жизни ее сердце забилось так бешено, что казалось, выпрыгнет из груди. Эмиль стал для нее всем: другом, проводником в новый мир, объектом обожания. Она, выросшая в строгой, но любящей семье, где чувства выражались сдержанно, была ошеломлена интенсивностью своих эмоций.
Родители Мариям, приехав познакомиться с Эмилем, отнеслись к нему настороженно. Азат, мудрый и проницательный, после отъезда сказал дочери по телефону:
— Он хороший парень, Мариям. Но ты смотри, не теряй себя. Ты — наша дочь, умная, талантливая. Не позволяй никому затмить твой свет.
Но Мариям уже не слышала предостережений. Она была влюблена, ослеплена, опьянена этим чувством. Когда Эмиль на третьем месяце их отношений предложил ей переехать от общежития к нему, в квартиру, которую снимала его мать, Мариям после недолгих колебаний согласилась.
Квартира Эмиля и его матери, Ларисы Петровны, находилась в спальном районе Екатеринбурга. Это была стандартная трехкомнатная «хрущевка» с низкими потолками и тесными комнатами. Лариса Петровна, вдова пятидесяти с небольшим лет, работала бухгалтером в небольшой фирме. При первой встрече она встретила Мариям с холодной вежливостью, оглядывая девушку с ног до головы оценивающим взглядом.
— Ну что ж, раз уж Эмиль решил, — сказала она, не улыбаясь. — Только чтобы порядок был. Я не люблю беспорядок.
Мариям, воспитанная в уважении к старшим, кивнула:
— Конечно, Лариса Петровна. Я буду помогать по хозяйству.
Поначалу все шло относительно гладко. Мариям старалась быть полезной: готовила, убирала, мыла посуду. Училась и параллельно подрабатывала репетитором по английскому. Эмиль был внимателен и заботлив, хотя постепенно Мариям начала замечать, что в присутствии матери он становится другим — более пассивным, менее решительным.
Лариса Петровна была женщиной властной, привыкшей командовать. Она четко распределила роли в доме: она — хозяйка, Эмиль — сын, Мариям — гостья, которая должна быть благодарна за кров. Разговоры за ужином всегда вела Лариса, рассказывая о работе, знакомых, проблемах. Мнение Мариям редко спрашивали, а когда она пыталась его высказать, Лариса Петровна либо перебивала, либо отпускала колкое замечание.
— В вашем маленьком городке, наверное, совсем другие порядки, — говорила она с легкой усмешкой. — Здесь, в большом городе, все по-другому.
Мариям молчала, сжимая пальцы под столом. Она звонила родителям, но не жаловалась, боясь их расстроить. Говорила, что все хорошо, что Лариса Петровна — замечательная женщина, что Эмиль ее любит.
Через год после начала их отношений Эмиль сделал предложение. Это было романтично: он привел ее на смотровую площадку, где они познакомились, и на коленях попросил стать его женой. Мариям, плача от счастья, сказала «да».
Свадьба была скромной, в узком кругу. Родители Мариям приехали из своего городка, привезли традиционные татарские угощения. Лариса Петровна организовала все по-своему, выбрав ресторан, меню, гостей. Мариям чувствовала себя куклой в чужих руках, но вид сияющего Эмиля заставлял ее закрывать глаза на мелкие неприятности.
— Главное — мы вместе, — шептал он ей в день свадьбы, целуя в губы. — Мы будем счастливы.
Первые месяцы брака действительно были счастливыми. Эмиль окончил университет, устроился на хорошую работу в банк. Мариям перешла на четвертый курс, продолжала репетиторство. Они мечтали снять свою квартиру, начать самостоятельную жизнь. Но каждый раз, когда заходил разговор об отдельном жилье, Лариса Петровна находила причины отложить это:
— Зачем вам тратить деньги на аренду? Живите здесь, копите на свою квартиру.
— Мама права, — соглашался Эмиль. — Давай пока поживем с ней. Ей одной тяжело.
Мариям соглашалась, хотя внутри все сильнее сжималось от предчувствия, что эта временная ситуация становится постоянной.
Через полгода после свадьбы Мариям забеременела. Тест показал две полоски рано утром, когда Эмиль еще спал. Она села на край кровати, держа в дрожащих руках пластиковую полоску, и заплакала. Это были слезы счастья, страха, смятения. Она еще училась, у них не было своего жилья, но... они будут родителями.
Эмиль, проснувшись и узнав новость, подхватил ее на руки, закружил по комнате, смеясь и целуя.
— Мы будем родителями! — повторял он. — Я так счастлив, Мари! Ты сделала меня самым счастливым человеком на земле!
Лариса Петровна отреагировала сдержаннее.
— Ну что ж, — сказала она, оценивающе глядя на невестку. — Родить нужно до окончания университета. Не помешает. Только смотри, не запускай учебу.
Беременность давалась Мариям тяжело. Сильный токсикоз в первом триместре, потом отеки, боли в спине. Она продолжала учиться и работать, хотя с каждым днем это становилось все труднее. Эмиль поначалу был внимателен и заботлив, но постепенно его энтузиазм угас, уступив место привычной жизни. Он много работал, приходил уставшим, часто засиживался с друзьями.
Лариса Петровна начала относиться к Мариям с еще большей холодностью, а иногда и с открытым раздражением.
— В мое время женщины до последнего дня работали в поле, — говорила она, когда Мариям жаловалась на усталость. — А ты лежишь целыми днями, книжки читаешь.
— Я готовлюсь к экзаменам, Лариса Петровна, — тихо отвечала Мариям.
— Экзамены... Главный экзамен — ребенка родить здорового. Об остальном потом подумаешь.
Мариям все чаще звонила матери. Гульнара, чувствуя, что дочь недоговаривает, беспокоилась.
— Доченька, как ты? Как самочувствие? Как отношения с Ларисой Петровной?
— Все хорошо, мама, — лгала Мариям, смахивая слезы. — Все замечательно.
Она не хотела расстраивать родителей, не хотела признаваться, что ее сказка о замужестве в большом городе превращается в тяжелую, изматывающую реальность.
В один из вечеров, когда Мариям было уже семь месяцев, между ней и Ларисой Петровной произошел первый открытый конфликт. Мариям, уставшая после дня в университете, попросила Эмиля помыть посуду, так как у нее болела спина.
— Что?! — возмутилась Лариса Петровна, входя на кухню. — Мужчина будет посуду мыть? Ты с ума сошла, девочка? Мой муж никогда в жизни посуду не мыл! И Эмиль мыть не будет! Ты что, совсем обленилась?
— Но у меня спина болит, — тихо сказала Мариям. — Я просто попросила помочь.
— Болит спина! У всех болит! Родишь — пройдет. А пока не приучай мужа к женской работе.
Эмиль стоял, смотря то на мать, то на жену, и молчал. Потом вздохнул:
— Мари, давай я помою. Ничего страшного.
— Нет уж! — резко оборвала Лариса. — Не будет мужчина посуду мыть в моем доме! Мариям, если не можешь, я сама помою. Но чтобы это больше не повторялось.
Мариям, сгорая от стыда и обиды, вышла из кухни. В комнате она уткнулась лицом в подушку, чтобы не слышать, как Лариса Петровна ворчит на кухне. Эмиль пришел позже, сел на край кровати, погладил ее по волосам.
— Не обращай внимания, — сказал он. — Мама просто устала. Она привыкла по-своему.
— А ты почему молчал? — спросила Мариям, не поднимая лица от подушки.
— Что я мог сказать? Она же мама. И в принципе она права — не мужское это дело, посуду мыть.
Мариям почувствовала, как что-то холодное сжалось у нее внутри. Впервые она ясно осознала: в этой семье у нее нет союзника. Эмиль всегда будет на стороне матери.
Роды начались на две недели раньше срока. Схватки застали Мариям дома одну — Эмиль был на работе, Лариса Петровна в магазине. Она, стиснув зубы, собрала сумку, вызвала такси и доехала до роддома сама.
Роды были долгими и тяжелыми. Мариям, измученная болью, думала только об одном: чтобы с ребенком было все хорошо. Когда наконец раздался первый крик ее дочери, она заплакала от облегчения.
— Поздравляю, у вас девочка, — сказала акушерка, кладя крошечное завернутое существо ей на грудь.
Мариям смотрела на маленькое личико, на крошечные пальчики, и сердце ее наполнилось такой любовью, такой нежностью, что все прежние обиды и страхи отступили. Она назвала дочь Аминой — в честь бабушки, которую никогда не видела, но о которой много слышала от родителей.
Эмиль, когда приехал в роддом, был на седьмом небе от счастья.
— Она прекрасна, — повторял он, разглядывая дочь через стекло палаты для новорожденных. — Совсем как ты, Мари.
Лариса Петровна, увидев внучку, на мгновение смягчилась.
— Ну что ж, здоровая девочка. Молодец, — сказала она Мариям, и та впервые за много месяцев увидела в глазах свекрови что-то похожее на одобрение.
Но это одобрение длилось недолго.
Когда Мариям с Аминой выписали из роддома, началась настоящая борьба. Лариса Петровна, считавшая себя экспертом по воспитанию детей (она вырастила одного сына), начала диктовать свои правила.
— Не бери ее на руки слишком часто, приучишь к рукам.
— Корми по расписанию, а не когда захочет.
— Не пой ей колыбельные, пусть учится засыпать сама.
Мариям, читавшая современные книги по уходу за ребенком, пыталась мягко возражать:
— Лариса Петровна, сейчас рекомендуют кормление по требованию. И ношение на руках важно для эмоционального развития.
— Что там рекомендуют! — фыркала свекровь. — Я вырастила Эмиля, и ничего, нормальный человек вырос. А ты со своими книжками только испортишь ребенка.
Эмиль, как всегда, старался не вмешиваться.
— Мама опытная, — говорил он. — Она лучше знает.
— Но это же мой ребенок! — однажды не выдержала Мариям. — Я ее мать, я должна решать, как ее воспитывать!
— В моем доме решения принимаю я, — холодно заявила Лариса Петровна. — Если не нравится — есть дверь.
Мариям замолчала, прижимая к груди спящую Амину. Куда она пойдет? К родителям в маленький городок? Бросить университет, который оставалось всего год доучиться? Она чувствовала себя в ловушке.
▎Часть 5: Прописка
Когда Амине исполнился месяц, встал вопрос о прописке. По закону ребенок должен быть прописан по месту жительства одного из родителей. Естественным вариантом была квартира, где они жили — квартира Ларисы Петровны.
Однажды вечером за ужином Эмиль осторожно поднял этот вопрос:
— Мама, нам нужно прописать Амину. Мы думали, что пропишем ее здесь, с нами.
Лариса Петровна положила вилку, медленно вытерла салфеткой губы. Ее лицо стало каменным.
— Нет.
В кухне воцарилась тишина. Мариям перестала дышать.
— Что... что значит «нет»? — тихо спросил Эмиль.
— Значит, не будет она здесь прописана. У меня своя квартира, я не собираюсь прописывать здесь кого попало.
— Мама, но это же твоя внучка! — голос Эмиля дрогнул.
— Внучка или не внучка — не важно. Прописка — это серьезно. Это потом права на жилье, очередь на улучшение жилищных условий. Я не хочу проблем.
Мариям сидела, онемев от ужаса. Она смотрела на Ларису Петровну и видела в ее глазах не просто упрямство, а что-то более темное, более жестокое.
— Но где же ей быть прописанной? — спросила она, и собственный голос показался ей чужим.
— Это ваши проблемы. Можете прописать у своих родителей, в том вашем городке. Или снимайте жилье и прописывайтесь там.
Эмиль попытался возражать:
— Мама, это же несправедливо! Мы живем здесь, мы семья!
— Семья? — Лариса Петровна усмехнулась. — Семья — это когда все друг другу помогают, а не садятся на шею. Ты, Эмиль, здесь прописан, потому что ты мой сын. А она... — она кивнула в сторону Мариям, — она здесь временно. Пока учится. А ребенок... ребенок ее ответственность.
Мариям почувствовала, как по щекам текут горячие слезы. Она встала, не в силах больше сидеть за этим столом, и вышла в комнату, где спала Амина. Укрывшись в полумраке, она прижалась к кроватке дочери и тихо плакала, стараясь не разбудить ее.
Через некоторое время в комнату вошел Эмиль. Он сел на кровать, положил руку ей на плечо.
— Не плачь, — сказал он бессильно. — Я поговорю с мамой. Она одумается.
— Она не одумается, — сквозь слезы прошептала Мариям. — Она ненавидит меня. И нашу дочь тоже.
— Не говори глупостей. Она просто... она боится потерять контроль. Давай подождем, успокоимся.
Но Лариса Петровна не успокоилась. Наоборот, ее поведение стало еще более агрессивным. Она начала открыто унижать Мариям, при каждом удобном случае напоминая о ее «временном» статусе.
— Опять книжки читаешь вместо того, чтобы с ребенком заниматься, — говорила она, заходя в комнату, где Мариям готовилась к экзаменам.
— Мне нужно сдать сессию, Лариса Петровна. Я же ухаживаю за Аминой весь день.
— Ухаживаешь... Лентяйка ты, вот кто. И ребенка избалуешь. Смотри, как она плачет — совсем тебя не слушается. Не умеешь детей воспитывать.
Однажды, когда Амина плакала от колик, а Мариям пыталась укачать ее, Лариса Петровна выхватила ребенка из ее рук.
— Дай сюда! Видно же, что ты ничего не понимаешь! — она начала трясти Амину, та плакала еще громче. — Вот видишь? Со мной она сразу успокаивается!
Мариям стояла, сжимая кулаки, чувствуя, как ее захлестывает волна беспомощной ярости. Она хотела вырвать свою дочь из рук этой женщины, но боялась, что в борьбе могут поранить ребенка.
— Отдайте мне мою дочь, — тихо сказала она.
— Твою дочь? — усмехнулась Лариса Петровна. — Ты думаешь, родила — и уже мать? Мать — это тот, кто воспитывает. А ты что? Учеба, книжки... Эмилю на шею села.
В этот момент в квартиру вернулся Эмиль. Увидев сцену — мать с плачущей Аминой на руках, Мариям, бледную, с трясущимися губами, — он замер.
— Что происходит?
— Твоя жена ребенка довела, — сразу начала Лариса Петровна. — Плачет, не успокаивается. А она стоит, смотрит.
— Это неправда! — вырвалось у Мариям. — Она вырвала ее у меня из рук!
— Эмиль, посмотри на нее! Совсем не уважает старших! В моем доме позволяет себе так разговаривать!
Эмиль посмотрел на мать, потом на жену. В его глазах читалась растерянность, усталость.
— Мама, отдай Амину Мариям, — наконец сказал он. — Мари, успокой ребенка.
Лариса Петровна, фыркнув, передала Амину Мариям и вышла из комнаты. Мариям, прижимая к себе успокаивающуюся дочь, смотрела на мужа.
— Почему ты никогда не заступаешься за меня? — спросила она, и голос ее дрожал. — Почему всегда молчишь?
— Что я могу сделать? — развел он руками. — Она же моя мать. И она не вечная. Потерпи немного.
«Потерпи немного» — эта фраза стала рефреном их жизни. Мариям терпела. Терпела унижения, терпела пренебрежение, терпела постоянное ощущение, что она — нежеланный гость в доме, который должен был стать ее домом.
Когда Амине исполнилось три месяца, Мариям не выдержала и позвонила родителям. Не могла больше скрывать правду.
— Мама, — сказала она, и голос ее прервался от слез. — Мама, мне так тяжело...
Она рассказала все. О прописке, об унижениях, о молчании Эмиля. Гульнара слушала молча, а когда дочь закончила, сказала твердо:
— Собирай вещи. Завтра мы приезжаем и забираем тебя и Амину домой.
— Но мама, у меня учеба... Сессия...
— Учебу можно продолжить и здесь, перевестись. Главное — чтобы ты и ребенок были в безопасности и спокойствии.
Когда Эмиль узнал, что родители Мариям приезжают, он испугался.
— Зачем ты им все рассказала? — упрекал он. — Теперь они будут думать, что я плохой муж.
— А разве нет? — впервые за все время резко сказала Мариям. — Ты позволяешь своей матери унижать твою жену, отказываешь в прописке собственной дочери. Что в этом хорошего?
Эмиль не нашелся что ответить. Он ушел, хлопнув дверью.
Азат и Гульнара приехали на следующий день. Лариса Петровна, увидев их, попыталась сохранить лицо, но холодность сквозила в каждом ее слове.
— Ну что, приехали забрать свою дочку? — сказала она, не предлагая гостям сесть. — Надоело, видно, в большом городе жить. Возвращайтесь в свою глушь.
Азат, обычно сдержанный и спокойный, не выдержал:
— Лариса Петровна, мы приехали не ссориться. Мы приехали забрать нашу дочь и внучку, потому что здесь им плохо.
— Им плохо? — возмутилась Лариса. — Я их приютила, кормила, поила, а они еще и жалуются! Неблагодарные!
— Приютили? — тихо сказала Мариям. — Я здесь жила как служанка. Готовила, убирала, а меня постоянно унижали. И мою дочь не хотят признавать.
В этот момент из своей комнаты вышел Эмиль. Увидев тестя и тещу, он смутился.
— Здравствуйте, — сказал он нерешительно.
— Здравствуй, Эмиль, — холодно ответил Азат. — Мы забираем Мариям и Амину. Если ты хочешь сохранить семью, тебе нужно решить, на чьей ты стороне. Пока что твоя сторона — явно не сторона твоей жены и ребенка.
Эмиль опустил глаза. Лариса Петровна встала между ним и родителями Мариям.
— Угрожать приехали? Моего сына запугиваете? Убирайтесь из моего дома!
— Мы не угрожаем, — спокойно сказала Гульнара. — Мы констатируем факт. Наша дочь здесь несчастна. И мы не позволим, чтобы наша внучка росла в такой атмосфере.
Мариям, тем временем, собрала свои и Амины вещи. Это заняло недолго — за два года жизни здесь у нее так и не появилось ощущения, что это ее дом. Вещей было немного.
Когда она вышла в прихожую с сумкой и с Аминой на руках, Эмиль подошел к ней.
— Мари, не уходи, — попросил он. — Мы все решим.
— Как решим, Эмиль? — спросила она, глядя ему в глаза. — Твоя мать не даст Амине прописку. Она будет продолжать унижать меня. А ты будешь молчать. Я больше не могу.
— Я поговорю с ней! Я настоя!
— Ты уже два года «говоришь». И ничего не меняется. Я устала ждать.
Она повернулась к выходу. Лариса Петровна стояла у двери, скрестив руки на груди.
— И не возвращайся, — бросила она. — Нам такие невестки не нужны.
Мариям ничего не ответила. Она вышла на лестничную площадку, где ждали родители. Спускаясь по лестнице, она чувствовала, как с ее плеч спадает тяжелый груз. Было страшно, было непонятно, что будет дальше, но было и облегчение.
Маленький городок встретил ее тишиной, знакомыми улицами, запахом хвои и реки. Родительская квартира показалась ей огромной после тесной «хрущевки» в Екатеринбурге. Здесь было спокойно, уютно, безопасно.
Первые недели Мариям приходила в себя. Она спала по десять часов в сутки, гуляла с Аминой в парке, читала книги из отцовской библиотеки. Родители не задавали лишних вопросов, просто заботились о ней и внучке.
Амина, избавленная от постоянного стресса, который чувствовала ее мать, стала спокойнее, чаще улыбалась. Мариям смотрела на дочь и понимала, что сделала правильный выбор, каким бы трудным он ни был.
Через месяц после отъезда позвонил Эмиль. Он звонил каждый день, но Мариям сначала не брала трубку. Теперь, почувствовав себя stronger, она ответила.
— Мари, как вы? Как Амина?
— Все хорошо. Амина растет. Уже пытается переворачиваться.
— Я скучаю по вам. По тебе. По дочке.
Мариям молчала.
— Я поговорил с мамой, — продолжал Эмиль. — Она согласна прописать Амину.
— На каких условиях?
— На каких... просто прописать. Без условий.
— А что изменилось? Она внезапно полюбила меня и нашу дочь?
На другом конце провода повисла пауза.
— Она поняла, что была не права. Что семья важнее.
— Она ничего не поняла, — сказала Мариям. — Она просто испугалась, что ты уйдешь вслед за мной. Или что я подам на алименты и через суд добьюсь прописки для Амины. Это не раскаяние, Эмиль. Это расчет.
— Почему ты всегда все усложняешь? — в голосе Эмиля послышалось раздражение. — Она идет навстречу, а ты...
— А я должна быть благодарна? После всего, что было? После того как она называла меня нахлебницей, плохой матерью? После того как отказывалась прописать собственную внучку?
Она глубоко вздохнула.
— Эмиль, я готова говорить о возвращении только при одном условии: мы снимаем отдельное жилье. Начинаем жить самостоятельно. Без твоей матери.
— Но мама одна! И у нас нет денег на аренду!
— Значит, будем копить. Или искать варианты. Но я не вернусь в тот дом. Никогда.
Разговор закончился ничем. Эмиль злился, что она «ставит ультиматумы», Мариям понимала, что ничего не изменилось. Он по-прежнему не готов отделиться от матери, по-прежнему ставит ее интересы выше интересов своей семьи.
Мариям подала документы на перевод в местный педагогический институт. Ей зачли большинство предметов, осталось доучиться год. Она возобновила репетиторство, теперь через Zoom, что оказалось даже удобнее — не нужно никуда ездить.
Родители помогали с Аминой, пока Мариям занималась с учениками или готовилась к занятиям. Жизнь вошла в спокойное, размеренное русло. Иногда по вечерам, укладывая Амину, Мариям думала об Эмиле. Вспоминала их первые встречи, романтические прогулки, мечты о будущем. Ей было грустно и больно. Она все еще любила его, но эта любовь стала другой — печальной, прошедшей через разочарование.
Однажды к ним домой приехал Эмиль. Не звонил, не предупреждал. Просто появился на пороге с букетом цветов и игрушкой для Амины.
— Я хочу поговорить, — сказал он. — Лично.
Азат и Гульнара, обменявшись взглядами, взяли Амину и ушли в другую комнату, оставив их одних.
Эмиль выглядел уставшим, похудевшим.
— Я снял квартиру, — сказал он без предисловий. — Однокомнатную, недалеко от метро. Небольшую, но свою. Если захочешь... если вы захотите, можете переехать ко мне.
Мариям смотрела на него, пытаясь понять, искренен ли он.
— А твоя мать?
— Мама против. Мы сильно поссорились. Она сказала, что я предатель. Что выбираю тебя вместо нее.
