Звонок раздался в пятницу, в шесть вечера. Я как раз сняла с плиты кастрюлю с ужином. Алексей, мой муж, взял трубку, и его лицо странно замёрзло на полуслове. Потом оживилось неестественной, слишком громкой радостью.
— Мам! Привет! Что? Ну конечно... да... мы как раз... не ожидали...
Я замерла с половником в руке, чувствуя, как по спине ползёт холодная змейка предчувствия. Он положил трубку, не глядя на меня.
— Это мама. С папой. И Катей. Решили нагрянуть. Ближе к ночи будут.
«Нагрянуть» — это было именно их слово. Не «приехать в гости». Не «навестить». Нагрянуть. Как стихийное бедствие, к которому нельзя подготовиться, можно только пережить.
— На сколько? — спросила я, и голос прозвучал ровнее, чем я ожидала.
— На... ну, на выходные! — Он засуетился, стал отодвигать стулья, будто они уже стояли на пороге. — Просто так, спонтанно решили. Разве плохо? Ты же любишь, когда гости.
Я не любила. Особенно этих гостей. Свекровь, Маргарита Петровна, женщина, чей взгляд сканировал пространство на предмет беспорядка и неправильности. Свекор, Николай Иванович, молчаливый, но всегда незримо одобряющий её правоту. И сестра Алексея, Катя — тридцатилетняя девушка с вечным выражением жертвы на лице и умением занимать собой всё пространство, включая кислород.
— У нас одна спальня и диван в гостиной, Леша, — напомнила я. — Где они будут спать?
— Мама с Катей у нас в комнате, мы с папой на диване в зале, — выпалил он заученно, будто этот план был у него в голове уже давно. — Всего два дня, Лер. Потерпи.
«Потерпи» — второй ключевой глагол в лексиконе наших отношений, когда речь заходила о его родне.
Они ввалились в десять вечера, как десант. С сумками, пакетами, чемоданом на колёсиках и охапкой нелепых подарков — дешёвая туалетная вода, носки, консервы. Запах дорожной пыли, чужих духов и безраздельной власти смешался с запахом моего домашнего борща, который сразу стал казаться убогим.
— Лерочка, родная! — Маргарита Петровна обняла меня, прижав к груди, пахнущей камфорой. — Как мы по тебе соскучились! Ой, и убрано у вас... хотя ковёр в прихожей надо бы почистить, грязь с улицы заносится.
— Мам, проходите, садитесь, — засуетился Алексей, снимая с отца пальто.
Катя молча прошла в центр гостиной, огляделась, вздохнула и опустилась на мой любимый кресло-мешок, заняв его целиком.
— Устала в дороге жутко, — объявила она на всю квартиру. — У вас тут хоть кофе нормальный есть? А то я только свой молотый пью.
Первый вечер прошёл в суматохе расселения. Мою спальню заняли без спроса. Мои вещи на тумбочке были сметены в ящик, чтобы освободить место для косметички Кати. Маргарита Петровна, проходя в ванную, заметила: «Мыло в раковине мокрое стоит. Это рассадник бактерий, надо на поддон».
Я молчала. Алексей ловил мой взгляд и делал умоляющие глаза: «Потерпи».
Ночь на диване с мужем и его храпящим отцом за тонкой перегородкой была похожа на допрос с пристрастием. Я не спала. Прислушивалась к звукам из моей же спальни, к голосам. Через тонкую стену доносился ворчащий голос свекрови: «...а ковры я бы вообще убрала, пыль собирают...» и одобрительное мычание Кати.
Утро субботы началось с того, что Маргарита Петровна встала в семь и принялась переставлять посуду на моей кухне. «Чтобы логичнее было». Катя заняла ванную на час. Николай Иванович включил телевизор на полную громкость — новости. Алексей пытался всеми силами изобразить идиллию: «Мама, не трудись! Лена прекрасно справляется!» Но его голос тонул в гуле их присутствия.
К завтраку я вышла, уже чувствуя себя чужой в собственной квартире. Мои кружки стояли не на своих местах. Мой сыр был нарезан не теми ножами.
— Лена, садись, — кивнула свекровь, как хозяйка. — Я тут кое-что приготовила. Ты наверняка устаёшь, работаешь, так что готовлю я. Ты поучишься.
Она поставила передо мной тарелку с омлетом, который я ненавидела — с луком и колбасой. Я терпеть не могу колбасу.
— Я не ем колбасу, Маргарита Петровна, — тихо сказала я.
— Пустяки! Надо есть что дают. Это белок. Тебе сил прибавит.
Алексей под столом тронул моё колено. Его глаза умоляли: «Съешь, не начинай».
Я отодвинула тарелку.
— Спасибо, не буду. Сделаю себе чаю.
В кухне воцарилась ледяная тишина. Я чувствовала на спине четыре пары глаз. Четыре суда.
День превратился в медленную, изощрённую пытку. Катя, развалившись на диване, командовала: «Лена, а можно чайку? Ты же не занята». Николай Иванович внёс предложение: «Надо бы тут перестановку сделать, энергия неправильно течёт». Маргарита Петровна проверяла шкафы: «Одежду по сезонам надо разложить, а то мятая висит».
Я отбивалась, как могла. «Нет, спасибо». «Меня всё устраивает». «Я сама». Алексей метался между нами, как нервный мячик, пытаясь шутками разрядить обстановку, которая накалялась с каждой минутой.
К вечеру субботы стало ясно, что «на выходные» — ложь. Чемодан не собирался. Напротив, в ванной появились их зубные щётки и полотенца на наших крючках. Катя как-то обмолвилась: «Как хорошо тут у вас, отдохнуть можно. В своей общаге, знаешь, шумно».
Я поймала Алексея в ванной, когда он чистил зубы.
— Они когда уезжают?
— Ну... мама говорила, может, пару дней ещё задержатся. Папе врача в городе надо посетить, он записался только на вторник.
— На вторник?! — прошипела я. — Алексей, сегодня суббота! Это уже не выходные! Это оккупация!
— Не драматизируй! — он зашипел в ответ. — Родственники! Понимаешь? Они не могут просто так...
— МОГУТ! — вырвалось у меня. — Они могут! И они это делают! Они выживают меня из моего же дома, а ты им помогаешь!
Из гостиной донёсся голос свекрови: «Детки, не ссорьтесь там! Идите, пирог остывает!»
Пирог был с капустой. Которую я тоже не ем. Я сидела за столом, сжимая вилку в белом от напряжения кулаке, и смотрела, как они — его семья — едят, разговаривают, смеются своими шутками, которые я не понимала. Я была невидимкой. Статистом в своём доме. И в глазах Маргариты Петровны я видела не просто недовольство. Я видела расчёт. Холодный, безошибочный.
Она говорила Кате: «Вот видишь, как у Алексея уютно? Хорошо бы и тебе такую квартирку». Смотрела на стены: «Места, конечно, маловато для семьи. Но для одного человека — в самый раз».
И тут пазл сложился. Со звоном, от которого заныли виски. Это не было спонтанным визитом. Это был рекогносцировка. Первая ласточка. Они приехали не в гости. Они приехали оценить. И, возможно, закрепиться. Катя вечно жаловалась на свою общагу. Родители говорили, что хотят быть ближе к сыну. А я была единственным препятствием на пути к этой идиллии. Мужней женой в квартире, которая формально была нашей, но по их мнению, конечно же, «Алексеевой».
Меня выживали. Мягко, методично, под соусом заботы. И мой муж был либо слеп, либо... соучастник молчаливого одобрения.
В воскресенье утром я проснулась от звука дрели. Николай Иванович, не спросив, прикручивал в прихожей какую-то полочку для ключей. «Чтобы порядок был». Маргарита Петровна стирала в моей машинке свои вещи. Катя разбирала мои книги на полке: «Ой, а это что за роман? Можно почитать?»
Я стояла посреди этого ада, и во мне что-то перегорело. Страх, неуверенность, желание угодить — всё испарилось. Осталась только холодная, ясная ярость. Я не стала кричать. Я пошла в свою спальню (захваченную), взяла свой ноутбук и чемодан. Начала спокойно складывать свои вещи. Не всё. Только самое необходимое.
Алексей застал меня за этим.
— Что ты делаешь?
— Уезжаю, — ответила я, не глядя на него.
— Куда?! Извинись, пожалуйста! Ты что, маму обидела вчера из-за омлета?
Я подняла на него глаза.
— Алексей, они не уезжают. Они обосновываются. Твоя сестра уже мои книги читает, отец — стенки сверлит, мать — мою кухню переделывает. Они здесь хозяева. А я — гость. Ненужный. Так что я освобождаю территорию.
Он побледнел.
— Ты параноик! Они просто помогают!
— Выживают, — поправила я ясно. — И ты либо этого не видишь, либо делаешь вид. Мне всё равно. Выбор за тобой. Останешься здесь, в своей уютной семейной коммуне. Или... Но, кажется, ты уже сделал выбор.
Я закрыла чемодан, накинула куртку. Вышла в зал. Они все трое сидели за столом, пили чай. Вид у них был такой мирный, такой домашний, будто так и было всегда.
— Я уезжаю, — громко и чётко сказала я. — Вам будет удобнее.
Маргарита Петровна подняла на меня глаза. В них не было ни удивления, ни огорчения. Было удовлетворение. Как у шахматиста, поставившего мат.
— Ну что ты, Леночка, обиделась на что-то? — сладко произнесла она. — Мы же все ради лучшего.
— Именно, — сказала я. — Я тоже. Ради своего лучшего. Живите happily ever after. Всем хватит места.
Я вышла, хлопнув дверью. Чемодан грохотал по ступенькам. На улице шёл дождь. Я села в первую попавшуюся машину такси, назвала адрес подруги. И только когда мы тронулись, по лицу потекли слёзы. Не от горя. От дикой, вселенческой усталости.
Алексей звонил. Бесконечно. Потом писал: «Вернись, давай поговорим! Они уезжают завтра, я всё уладил!» Я не отвечала. Потому что «всё уладил» означало, что ему пришлось просить их уехать. Значит, моя оценка была верна. Они не собирались.
На следующий день он приехал сам.
— Они уехали, — сказал он, стоя на пороге квартиры подруги. Он выглядел помятым и несчастным. — Мама... она не хотела тебя обидеть. Она просто...
— Она просто хотела, чтобы твоя сестра жила в твоей квартире, а я исчезла. И ты в этом ей помогал своей пассивностью.
Он не стал отрицать. Он опустил голову.
— Что нам делать? — спросил он, и в его голосе впервые зазвучала не паника, а страх. Страх меня потерять.
— Нам? — переспросила я. — Пока что есть только «я». И «я» не вернусь в ту квартиру, пока мы не установим правила. Железные. Первое: твоя родня приезжает только по согласованию со мной. На оговоренный срок. Не на день больше. Второе: они гости. А не хозяева. Никаких перестановок, советов и оценок. Третье: если я говорю «нет» — это окончательно. Не «она стесняется», а «нет». И если они или ты это правило нарушите — я уйду. Навсегда. И заберу с собой даже память о нас.
Он слушал, и по его лицу было видно, как эти простые, базовые правила ломают всю картину мира, которую ему с детства вкладывали: «Семья — это святое, мать — главная, нужно терпеть и уважать».
— Ты не просишь. Ты ставишь ультиматум, — хрипло сказал он.
— Нет, — покачала я головой. — Я защищаю своё право на дом. На жизнь. На уважение. Если ты считаешь это ультиматумом, значит, ты уже выбрал сторону.
Он ушёл. Думать. Я не знала, что он выберет. Я была готова к любому варианту. Даже к самому болезненному.
Он вернулся через три дня. С бумагой в руках.
— Это правила, — сказал он. — Я их написал. Мы можем их обсудить. И... я съездил к родителям. Поговорил. Жёстко. Сказал, что моя семья — это ты. И наш дом — наша крепость. И если они хотят быть в моей жизни, им придется это принять.
Я читала этот листок. Короткий, чёткий. Почти как конституция. Это было мало. Но это был старт.
Я вернулась домой. Квартира пахла чужим, но воздух уже был другим. Свободным. Я знала, что война не окончена. Маргарита Петровна не сдастся так просто. Но теперь у нас был фронт. И мой муж, наконец-то, стоял на нём рядом со мной, а не в тылу у противника.
Иногда, чтобы сохранить семью, нужно начать войну. Не с чужими. С самыми близкими. И поставить на кон всё. Чтобы доказать простую вещь: наш дом — это наша территория. И чужие, даже с самыми родными лицами, здесь — только гости. И ведут себя соответствующим образом. Или не приходят вовсе.
