Смерть пахла старым сеном и холодной пылью.
Лавров опустился на корточки у тела. Утренний свет пробивался сквозь щели в стенах косыми лезвиями. Он скользнул пальцами под воротник убитого. Кожа Громова ещё хранила остатки тепла — тот неприятный, восковой жар мёртвой плоти. Пульса не было. Но пальцы наткнулись на что-то странное под подбородком.
Узор.
Переплетённые линии, словно кто-то плёл кружево на горле инспектора. Глубокие, чёткие, с ритмом косички. Это была работа. Медленная, методичная, с чудовищным спокойствием.
Восемь нитей. Восемь рук держали эту верёвку.
Два часа назад его разбудили крики.
— Мёртвый! Мёртвый в амбаре!
Пашка, юродивый общины, колотил в дверь. Лавров выскочил, едва натянув сапоги.
Громов лежал на рассыпанном сене, неестественно подогнув правую ногу. На указательном пальце блестело обручальное кольцо.
Взгляд упал на подошвы ботинок Громова. Чёрная кожа блестела. Чистая. Сухая. Ни единого комочка той липкой глины, которая окутывала посёлок «Исток» после вчерашнего ливня.
— Твою мать, — выдохнул Лавров.
Вчерашний ливень превратил посёлок в месиво. Он сам едва не оставил сапоги в чавкающей жиже. Если Громов пришёл сюда сам — ботинки были бы в грязи по щиколотку.
Принесли. Или убили здесь, а потом кто-то вытер обувь.
Никаких следов борьбы. Руки не поцарапаны, одежда не порвана. Галстук сидел ровно. Словно Громов лёг на это сено сам.
Он вышел на порог. Под подошвой что-то хрустнуло.
В синей глине торчали осколки стекла и чёрный пластик. Его телефон. Экран разбит в крошку. Аккуратный след каблука прямо по центру платы.
Кто-то зашёл в его комнату. Снял телефон с зарядки. Вынес сюда. И раздавил.
Они не просто убили инспектора. Они начали игру со мной.
Лавров достал ПМ, передёрнул затвор. Патрон встал в патронник с глухим щелчком.
Он вспомнил вчерашний вечер. Трапезная — длинный деревянный дом, пахнущий дровяным дымом. Громов, раскрасневшийся от самогона, размахивал бумагами перед лицом Савелия, старосты общины:
— Завтра я подписываю акт о сносе! Через неделю сюда придут бульдозеры!
Савелий тогда не шелохнулся. Его прозрачные глаза не выражали ничего — ни гнева, ни страха. Только бесконечное, презрительное спокойствие.
А рядом, в тени русской печи, Марфа, травница общины, мешала варево в глиняном горшке. Сладкий, приторный запах стоял над столом.
Этот же запах был в стакане на тумбочке Громова сегодня утром.
Скрипнула створка амбара. В проёме возникли тени.
Впереди Савелий — высокий, худой, в сером подряснике. За ним Егор, фермер с плечами шириной в дверной проём. Марфа шептала что-то, перебирая пальцами невидимые чётки. Елена, школьная учительница, вцепилась в карманы пальто. Артур курил, пуская дым через нос короткими рывками. Степан прятал руки за спиной. Даша смотрела в землю, губы шевелились беззвучно. Пашка стоял позади всех, улыбаясь беззубым ртом.
Восемь человек.
— Горы не любят чужаков с тяжёлым сердцем, капитан, — Савелий не переступал порог. — Несчастный случай. Упал в темноте.
— Упал? — Лавров сделал шаг навстречу. — С сухими ботинками, Савелий? Он что, левитировал над вашим посёлком?
Староста промолчал. В уголках губ дрогнула еле заметная усмешка.
Елена смотрела не на Лаврова и не на труп. Её взгляд был прикован к осколкам телефона. В её глазах — только ледяное, расчётливое спокойствие.
— Мне нужно вызвать группу, — Лавров показал им изувеченный телефон. — Савелий, запускай дизель. Мне нужна ваша радиостанция.
— Дороги нет, Андрей Васильевич, — голос Елены прозвучал мягко, почти сочувственно. — И радио нет. Антенну вчерашним разрядом разнесло. Мы тут одни. До самой весны.
Лавров рванул мимо них. Добежал до края ущелья, где серпантин «Чёртов палец» уходил вниз.
Встал как вкопанный.
Дороги не было.
Там, где вчера был асфальт, зияла рваная рана в склоне. Сотни тонн камней, грязи и вывороченных елей сползли вниз. Триста метров вертикального обрыва.
Ловушка. Полная, абсолютная герметичность.
Марфа отделилась от группы, медленно пошла к нему. Остановилась в двух шагах.
— Вы не уйдёте отсюда, капитан, — прошептала она. — Туман не пустит. Горы не пустят.
Она протянула руку, коснулась его плеча.
— Девятый узел, — выдохнула Марфа. — Понимаете? Их было восемь. А теперь будет девять.
Лавров остался стоять на краю обрыва, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел страха.
Он достал блокнот. Записал, сжимая карандаш так, что грифель чуть не сломался:
«Время смерти: 22:00–00:00. Орудие: плетёный шнур. Групповой сговор. Они знают, что я знаю. Они не боятся».
Он шёл к ним через глину, чеканя каждый шаг. Они думали, обвал отменил уголовный кодекс.
Ошиблись.
Пока он жив — он и есть закон.