— Петрович, глянь, а? Ну не тянет, хоть ты тресни. Вроде и свеча новая, и карбюратор продул, а она чихает, как чахоточная, и глохнет.
— Положи на верстак.
— Да я уж думал, может, поршневая? Сосед говорит — выбрасывай, китайское барахло, одноразовое...
— Тихо.
Глеб поднял руку, призывая к молчанию. Он склонился над разобранным лодочным мотором, словно врач над сложным пациентом. Его пальцы, грубые, черные от въевшегося мазута, коснулись холодного цилиндра. Он не смотрел на механизм — он слушал. В тишине мастерской, где пахло старым железом и сосновой смолой, раздался едва слышный щелчок, когда Глеб чуть провернул маховик.
— Не поршневая, — глухо сказал он, выпрямляясь. — Игла в поплавковой камере залипает. И зажигание ты сбил, когда продувал. Китай тут ни при чем. Руки просто торопятся, а железо спешки не любит. Оставь до вечера. Будет петь.
Мужик, местный рыбак, облегченно выдохнул и закивал, пятясь к выходу:
— Ну, Петрович... Ну, золотые руки! Я ж говорил соседу — к Механику надо. Спасибо! Я рыбки занесу, свежего хариуса!
Дверь скрипнула, впуская полоску холодного осеннего света, и снова захлопнулась, отрезая Глеба от остального мира.
Тайга уважает тех, кто приходит с тишиной, ступая мягко, как рысь, но жестоко наказывает тех, кто приносит с собой шум, алчность и уверенность в том, что человек — царь природы.
Глеб знал это лучше, чем кто-либо другой в поселке. Он выучил этот урок не по книгам, а по шрамам на собственной душе и коже.
Его мастерская стояла на самом краю цивилизации, на пограничной черте между миром людей и миром вечного леса. Асфальтовая дорога здесь, изъеденная временем и суровыми зимами, превращалась в лунный ландшафт из ям и колдобин, затем плавно переходила в разбитую грунтовку, а после и вовсе растворялась, поглощенная бесконечным зеленым морем тайги.
Это было странное, почти мистическое место. Двор Глеба напоминал музей погибшей цивилизации или кладбище стальных гигантов. Вдоль забора, покосившегося от времени, выстроились кабины от старых тракторов ДТ-75, похожие на черепа доисторических ящеров. Ржавые шестерни размером с колесо телеги лежали стопками, как монеты великанов. Бухты стального троса, похожие на спящих змей, прятались в высокой траве. Но, несмотря на обилие металла, здесь не было ощущения свалки или хаоса. У каждой железки, у каждого болта было свое место. Казалось, Глеб собирал не мусор, а гигантский, непостижимый для обывателя металлический пазл, смысл и конечная форма которого были ведомы только ему одному.
Сам Глеб был под стать своему жилищу. Мужчина лет пятидесяти, крепко сбитый, словно вытесанный из мореного дуба. Его руки въелись в масло так глубоко, что никакая химия, никакое хозяйственное мыло не могли вернуть им первозданную белизну. Кожа на лице, задубевшая от таежных ветров и морозов, напоминала пергамент, на котором жизнь писала свою историю морщинами. Глаза его, серые и спокойные, смотрели на мир с выражением глубокой сосредоточенности. В поселке его звали просто — Механик. Или уважительно — Петрович. Хотя по паспорту он был Иванович, «Петрович» звучало весомее, как звание, как знак высшего качества, как гарантия того, что все будет исправлено.
К нему шли, когда надежда умирала. Если у кого-то ломался лодочный мотор «Вихрь», запчасти на который перестали выпускать еще при распаде Союза, шли к Глебу. Если глох вездеход посреди лютого февраля на зимнике — звали Глеба. Он не просто чинил. Он вступал с техникой в диалог. Он прикладывал ухо к холодному, безжизненному боку двигателя, закрывал глаза и замирал. И железо, казалось, само, на своем скрипучем языке рассказывало ему, где болит, где треснуло, где пересохло.
Но главным делом его жизни, его страстью и проклятием, был не ремонт соседской утвари, а сбор того, что тайга решала отдать назад. Он уходил в лес на своем стареньком вездеходе — монстре Франкенштейна, собранном своими руками из узлов трех разных списанных машин, — и пропадал неделями. Возвращался он с кузовом, полным ржавого лома. Но это всегда был «честный» лом: брошенные геологами в семидесятых бочки из-под солярки, обрывки тросов с лесосек, остатки упавших буровых вышек.
— Глеб, ты чудак, ей-богу! — кричали ему иногда заезжие скупщики металла, тряся пачками денег. — Чего ты с насыпи не берешь? Там же Клондайк! Рельсы лежат царские, демидовские! Костыли, накладки, семафоры! Там тысячи тонн металла в болото уходят! Озолотишься!
Глеб тогда хмурился, его лицо темнело, как небо перед грозой. Он медленно вытирал руки ветошью и тихо, но так, что у собеседника холодело внутри, отвечал:
— То не металл. То — память. Чужого не беру, а у мертвых — тем более.
Для него старая железная дорога, уходящая в никуда, была не просто заброшенной стройкой сталинских времен. Это был шрам на теле земли, незаживающая рана. Местные шепотом называли это место «Мертвой дорогой». Десятки лет назад тысячи людей — заключенных, вольнонаемных, идеалистов и врагов народа — строили здесь путь, который оказался не нужен ни стране, ни истории. Они укладывали шпалы прямо в зыбкое тело болота, и болото жадно принимало их титанический труд, а часто — и их самих.
Но сейчас Глеба глодала не история, а страшное настоящее. У него была своя, личная боль, острая, как осколок стекла в сердце. Его дочь, Настенька, восемнадцатилетняя умница, свет в окне, таяла на глазах. Неизвестная болезнь, или, как говорили врачи, «сложное аутоиммунное состояние», высасывало из нее жизнь по капле. Врачи в областном центре разводили руками, прятали глаза, говорили сложные латинские слова и выписывали рецепты. Стоимость этих ампул и таблеток превышала годовой доход механика в несколько раз.
Глеб работал на износ. Он брался за любую починку, спал по четыре часа в сутки прямо в мастерской на топчане, но денег все равно катастрофически не хватало. Долг рос, как снежный ком, пущенный с горы, и этот холодный, тяжелый ком давил на грудь сильнее, чем любой сорокаградусный мороз. Он продал все, что можно было продать, кроме инструментов и вездехода. Но этого было мало.
Артур появился в поселке в начале осени, когда тайга оделась в свое самое роскошное убранство — золото берез и багрянец осин, но воздух уже стал стеклянным и пах первым снегом. Артур приехал не на дребезжащем рейсовом «ПАЗике». Он вкатился в поселок на огромном, черном, как антрацит, подготовленном внедорожнике иностранного производства. Эта машина с лебедками, шноркелем и "люстрой" прожекторов на крыше смотрелась на деревенской улице с покосившимися заборами как космический корабль пришельцев.
Артур был из породы новых людей. Он называл себя «Коллекционером». Человек без возраста, с гладким, ухоженным лицом, пахнущим дорогим лосьоном, и цепким, холодным взглядом, который оценивал всё вокруг исключительно в валютном эквиваленте. Он не интересовался красотой природы, его не волновали судьбы людей. Его единственной страстью был «техно-антиквариат». Он рыскал по стране, как хищник, в поисках редких машин, первых советских тракторов, сбитых самолетов времен войны — всего, что можно было вывезти, отреставрировать и продать за баснословные деньги в частные музеи Европы или поставить в гостиной какого-нибудь скучающего олигарха.
Слухи, как круги на воде, привели его к порогу мастерской Глеба.
Дверь распахнулась без стука.
— Мне сказали, ты знаешь болота, — без предисловий, вместо приветствия начал Артур.
Он вошел в мастерскую, брезгливо сморщив нос от запаха мазута. Осмотрел замасленный верстак, стараясь не испачкать полы своего кашемирового пальто, которое стоило, наверное, как весь дом Глеба.
Глеб даже не поднял головы. Он паял радиатор от старого «УАЗа», и в воздухе висел сизый дымок канифоли.
— Многие знают, — спокойно ответил он, аккуратно ведя жалом паяльника.
— Но только ты знаешь, где «Ржавый Тупик», — Артур понизил голос, сделав шаг вперед. Он произнес это название с придыханием, словно говорил о карте острова сокровищ.
Рука Глеба дрогнула. Капля припоя упала на верстак, застыв серебряной кляксой. Он отложил паяльник, выключил его из розетки и медленно, очень медленно повернулся к гостю.
— Зачем тебе Тупик? — спросил он, глядя прямо в глаза пришельцу. — Там ничего нет, кроме топи, гнуса и смерти.
— Брось прибедняться, — усмехнулся Артур, обнажив ровные белые зубы. — Я навел справки. Поднял архивы НКВД, сопоставил карты. Там стоит «Овечка». Паровоз серии «Ов». Брошенный семьдесят с лишним лет назад. Говорят, он просто сошел с рельсов на временной ветке и увяз, но не утонул. Торф его законсервировал. Идеальная сохранность. Знаешь, сколько он стоит на аукционе?
— Это не товар, — отрезал Глеб, и в его голосе звякнул металл. — Это памятник.
— Памятник кому? Комарам и лягушкам? — Артур фыркнул, доставая серебряный портсигар. — Слушай, мужик. Я деловой человек. Я не вандал. Я хочу его забрать. Спасти! Вывезти. Отреставрировать до винтика. Он будет стоять в теплом, светлом ангаре, люди будут на него смотреть, дети будут экскурсии водить. А сейчас он там гниет зазря. Я спасаю историю, понимаешь?
— Ты хочешь его распилить, — тихо, утвердительно сказал Глеб. — Целиком оттуда такую махину не вытащить. Вертолет не поднимет — слишком тяжелый. Дороги для трала нет и не будет. Значит, резать. Автогеном. По живому.
Артур небрежно пожал плечами, чиркнув зажигалкой:
— Ну, порежем аккуратно, по технологическим швам. Потом сварим, зашлифуем, покрасим. Никто и не заметит разницы. В музеях половина экспонатов так собрана.
— Нет, — Глеб отвернулся и снова взял в руки паяльник, давая понять, что разговор окончен. — Ищи другого проводника. Я палачом не нанимался.
Артур помолчал, разглядывая широкую спину механика. Он был опытным переговорщиком и умел находить болевые точки. Он сделал затяжку и выпустил дым в потолок.
— Я знаю про твою дочь, Глеб Иванович.
Механик замер, словно получил удар в спину. Тишина в мастерской стала плотной, ватной.
— Знаю про долг перед банком. Про клинику в Германии, которая готова принять, но требует депозит. Про то, что следующий курс поддерживающей терапии стоит столько, сколько ты за десять лет не заработаешь, крутя гайки местным алкашам.
Глеб медленно положил инструмент. Его кулаки сжались так, что побелели костяшки, а вены на предплечьях вздулись веревками. Ему хотелось развернуться и ударить этого лощеного подонка, вышвырнуть его вон. Но он не мог. Потому что подонок говорил правду.
— Я предлагаю сделку, — голос Артура стал вкрадчивым, мягким, обволакивающим, как яд змеи. — Ты ведешь меня и мою бригаду к Тупику. Только ведешь. Показываешь безопасный проход через болота для моих вездеходов. Мы забираем железо. Я гашу твой долг. Полностью. Закрываю ипотеку. И сверху даю столько, что хватит на реабилитацию в любой клинике мира. Хоть в Швейцарии, хоть в Израиле.
В мастерской повисла страшная тишина. Было слышно только, как осенний дождь начинает барабанить по железной крыше, отсчитывая секунды. Глеб поднял глаза. На стене, среди чертежей и схем, висела старая, выцветшая фотография в рамке: он, молодой, сильный, держит на руках маленькую Настеньку. Она смеется, запрокинув голову к солнцу, и в ее крошечных ручках зажат букет простых полевых цветов.
Совесть кричала внутри него набатом: «Не смей! Это святое место! Это предательство памяти дедов!»
Но сердце отца, истекающее кровью от бессилия, шептало в ответ: «А если она умрет? Что толку от твоей кристальной совести, от твоих принципов, если Настеньки не станет? Кому нужна твоя праведность на могиле дочери?»
Глеб повернулся. В его глазах была такая тяжесть и такая боль, что Артур, несмотря на свой цинизм, невольно отступил на шаг.
— Я только веду, — глухо, чужим голосом произнес Глеб. — Резать не буду. Касаться резаком не буду. Помогать грузить не буду. Только дорога.
— Договорились! — лицо Артура просияло победной улыбкой. — Только дорога. Остальное — грязную работу — сделают мои ребята. По рукам?
Глеб не подал руки. Он просто кивнул.
Экспедиция вышла через два дня, на рассвете. Колонна выглядела внушительно и чужеродно среди спящего поселка. Два тяжелых гусеничных вездехода, купленных Артуром у нефтяников, были загружены под завязку: баллоны с пропаном и кислородом, мощные бензогенераторы, прожекторы, палатки, ящики с инструментом и провизией. Головной машиной шел старый, но надежный «танк» Глеба — приземистый, неказистый, но знающий каждый корень в этом лесу.
С Артуром ехала бригада «резчиков» из четырех человек. Это были крепкие, молчаливые парни с обветренными лицами, привыкшие работать вахтами на «северах». Им было все равно, что пилить — списанную буровую вышку, корабль или исторический паровоз. У них не было сантиментов. Им платили за тонны и километры. Старший, угрюмый мужик по кличке Бур, только сплюнул, глядя на лес:
— Ну и дыра. Быстрей бы отработать и домой.
Погода испортилась сразу, как только они миновали последние жилые дома и углубились в чащу. Небо затянуло низкими свинцовыми тучами, которые цеплялись брюхом за верхушки елей. Начал накрапывать мелкий, холодный дождь, превращающий дорогу в грязное месиво. Тайга стояла стеной, мрачная, серая и неприветливая, словно чувствовала, зачем идут эти люди.
Глеб вел колонну по старой насыпи. Это было единственное условно твердое место среди бескрайних болот Васюганья. Но насыпь была коварна и опасна. Местами она обвалилась в топь, местами заросла молодым березняком так густо, что приходилось останавливаться и прорубаться сквозь ивняк топорами и бензопилами. Из земли, как ребра гигантского ископаемого зверя, торчали ржавые, изогнутые рельсы, о которые легко можно было порвать гусеницу.
— Жуткое место, — пробормотал по рации водитель второго вездехода, когда они проезжали мимо остатков лагерного барака — гнилых столбов, торчащих из мха. — Ощущение, что за нами кто-то смотрит. Спиной чувствую.
— Не болтай, — огрызнулся Артур. — Смотрят тут только белки. Следи за дорогой.
Глеб не отвечал. Он выключил рацию, чтобы не слышать их голоса. Он знал, что водитель прав. Тайга всегда смотрит. Он всматривался в дорогу через мутное от дождя стекло, читая знаки, невидимые для городских. Вот здесь, где мох чуть светлее и растет кочками, под низом пустота — старая промоина, подземный ручей. Надо брать левее, по самой кромке. А вот то кривое, сухое дерево — метка, которую ставили зэки еще полвека назад. Значит, поворот.
К вечеру первого дня, измотанные и промокшие, они добрались до условной границы «Мертвой дороги». Здесь рельсы уже не прерывались. Они уходили прямо в топь, в белесую мглу, теряясь в тумане. Деревья, казалось, устали бороться с железом и росли прямо сквозь шпалы, оплетая корнями проржавевшие костыли, создавая причудливые сплетения живого и мертвого.
— Привал! — скомандовал Артур по рации, когда сумерки начали сгущаться. — Дальше пойдем на рассвете. Рисковать техникой в темноте не будем.
Лагерь разбили прямо на насыпи, так как шаг влево или вправо означал погружение в болото по пояс. Костер разводить не стали — кругом было сыро, дрова не горели, да и газ был в походных горелках. Рабочие сидели в своем кунге, пили горячий чай с коньяком, громко смеялись, играли в карты и обсуждали, какую долю от куша они получат. Артур сидел в своем джипе, уткнувшись в ноутбук, изучая старые карты и схемы разбора.
Глеб вышел из своей машины. Он не мог сидеть внутри. Ему было душно. Он отошел к самой кромке леса, туда, где черная вода болота отражала серое небо. Он снял промасленную шапку, подставляя лицо ледяному дождю.
— Простите, — прошептал он в темноту, обращаясь к тем, чьи кости лежали под этой насыпью. — Не корысти ради иду. Не для наживы. Ради жизни иду. Дочь у меня умирает. Поймите...
Ему показалось, или ветер в верхушках вековых сосен ответил тяжелым, протяжным вздохом? Ветки скрипнули, словно старческие суставы.
Ночью в лагере никто не спал спокойно. Рабочим, привыкшим к тишине тундры, здесь чудилось странное. Сквозь шум дождя им слышался далекий, едва различимый гудок паровоза.
— Слышали? — один из резчиков, молодой парень по имени Сергей, с тревогой высунулся наружу. — Как будто поезд идет. Далекий такой гудок...
— Спи, дурак, — буркнул старший, заворачиваясь в спальник. — Откуда здесь поезд? Ближайшая действующая ветка в трехстах километрах отсюда. Это ветер в трубах воет. Или газы болотные выходят, пузырятся. Ложись.
Но Глеб не спал. Он сидел в кабине своего вездехода, не зажигая света, и смотрел в темноту. И он видел.
Вдали, там, где ржавые рельсы растворялись в ночи, на мгновение вспыхнул тусклый, мертвенно-красный огонек. Семафор. Ржавый, мертвый столб, на котором давно не было ни стекол, ни лампы, ни проводов. Он моргнул. Один раз, медленно и печально. «Стоп».
Это было предупреждение. Последнее китайское предупреждение от Хозяев этих мест.
К полудню следующего дня, преодолев еще десяток километров топи, они добрались до цели.
Урочище «Ржавый Тупик» полностью оправдывало свое название. Это был небольшой, вытянутый остров твердой земли посреди бескрайнего болота, куда вела насыпь. И здесь, в центре этого острова, в окружении чахлых, искривленных берез и высокой, в рост человека, осоки, стоял Он.
Паровоз серии «Ов». Знаменитая «Овечка». Трудяга, вытянувший на себе половину истории великой и страшной страны.
Зрелище было одновременно величественным и пугающим. Паровоз не завалился на бок, как говорили слухи и как ожидали увидеть многие. Он стоял ровно, гордо, словно готовый к отправлению. За долгие десятилетия он врос в землю по самые оси, став частью ландшафта. Мох покрывал его котел и трубу толстым бархатным слоем, превращая в странный зеленый холм. Но там, где мох отвалился или был содран ветром, металл блестел странным, жирным, черным блеском. Он не был ржавым в привычном понимании. Он был вороненым, словно его только вчера смазали отборным мазутом.
— Вот это да... — выдохнул Артур, выбираясь из вездехода и забыв про грязь под ногами. Его глаза загорелись алчным, безумным огнем. Он уже считал нули на банковском счете. — Он идеален! Вы только посмотрите на эту геометрию! Никакой сквозной коррозии! Это же музейное состояние!
Рабочие тоже притихли, пораженные масштабом. Машина казалась не грудой металла, а живым существом, погруженным в летаргический сон.
Глеб подошел к паровозу последним. Он снял перчатку и голой ладонью коснулся холодного обода огромного колеса. Металл отозвался слабой, едва ощутимой вибрацией, словно внутри, глубоко в остывшем котле, еще теплилась искра жизни, билось стальное сердце.
Глеб поднялся по истлевшим ступенькам в будку машиниста. Деревянный настил пола давно сгнил, сквозь него проросла трава, но рычаги, манометры с треснувшими стеклами, тяжелая заслонка топки — все было на месте. И странное дело: возле топки было тепло. Не горячо, а именно тепло, уютно, как бывает от деревенской печи, которая протопилась несколько часов назад.
— Глеб, отойди! Чего застыл? — крикнул снизу Артур, разрушая магию момента. — Ребята, разгружай оборудование! Тяните кабеля! Начинаем с тендера. Пилим на сегменты по два метра, чтобы в кузов вошло. Схемы у всех есть? Работаем! Время — деньги!
Глеб спустился на землю. Он подошел к Артуру и посмотрел ему в глаза.
— Артур, не надо, — сказал он тихо, почти умоляюще. — Посмотри вокруг. Послушай. Здесь тихо. Слишком тихо. Даже вороны не каркают. Не трогай его. Это плохо кончится.
— Я тебе заплатил за дорогу, Механик, а не за мистические советы, — огрызнулся коллекционер, проверяя заряд пистолета в кобуре под курткой (на всякий случай, от медведей или беглых зэков). — У меня жесткие сроки. Завтра вертолет прилетает на точку подбора за первой партией металла. Не мешай работать.
Завизжали стартеры бензогенераторов, разорвав вековую тишину треском и вонью выхлопа. Рабочие потянули длинные резиновые шланги газовых резаков, разматывая их, как кишки.
Глеб отошел к своему вездеходу, сел на подножку и закрыл лицо руками. Он сделал своё дело. Он привел их сюда. Теперь он соучастник. Предатель.
Первым зажег резак старший бригадир. Ярко-синее пламя с шипением вырвалось из сопла, разрезая влажный воздух.
— Ну, с богом, — сказал он по привычке, хотя здесь, в этом проклятом месте, упоминать бога было не просто неуместно, а кощунственно.
Он поднес ревущее пламя к борту тендера, намереваясь сделать первый разрез.
И в ту же секунду мир изменился.
Как только огонь коснулся металла, из болота вокруг насыпи, словно по команде, поднялся густой, плотный, белесый пар. Он не был похож на обычный туман. Он двигался быстро, целенаправленно, обволакивая людей, технику, паровоз плотным коконом. И запах... Это не был запах гниющей тины или торфа. Пахло горелым углем, раскаленным металлом, перегретым паром и креозотом — резким, специфическим запахом живой железной дороги.
— Что за чертовщина? — закашлялся бригадир, отмахиваясь от дыма.
Внезапно генераторы заглохли. Все разом. Словно кто-то невидимый перекрыл краны. Тишина обрушилась на поляну, но она не была пустой. В этой звенящей тишине нарастал звук.
Сначала это был тихий, низкий гул, идущий из-под земли, от которого вибрировали зубы. Потом задрожали рельсы под ногами.
Резчики в панике побросали инструменты.
— Он кричит! — дико заорал Сергей, пятясь назад и закрывая уши руками. — Вы слышали? Металл кричит!
Им действительно казалось, что из-под резака, в месте касания огня, раздался не скрежет, а человеческий стон, полный невыносимой боли, отчаяния и гнева.
Артур метался между людьми, пытаясь сохранить контроль.
— Без паники! Стоять! Это просто акустика! Металл старый, внутреннее напряжение, перепад температур... Заводите генераторы! Чего встали?!
Но техника не оживала. Шнуры стартеров рвались, моторы молчали.
Земля под ногами начала вибрировать сильнее. Ржавые, кривые рельсы, уходящие в болото, вдруг на глазах начали... выпрямляться. С них осыпалась вековая ржавчина, обнажая холодную стальную гладь. Словно невидимая бригада путейцев-призраков за секунды перекладывала путь, готовя его к проходу состава.
— Смотрите! — крикнул Глеб, указывая в сторону болота.
Сквозь густой туман, со стороны трясины, пробивался луч света. Ослепительно яркий, желтый луч мощного локомотивного прожектора. Он разрезал мглу, приближаясь с невероятной скоростью, хотя звука колес еще не было слышно.
На «мертвый» паровоз, стоящий в тупике, накатывала *Тень*.
Это не был материальный поезд из железа и стали. Это был сгусток энергии, памяти, боли и надежды тысяч людей, чьи кости лежали в основании этой насыпи. Призрачный эшелон. Вагоны, теплушки, открытые платформы с людьми — они мелькали в тумане, полупрозрачные, сотканные из дыма и пара.
Люди Артура застыли в первобытном ужасе. Они не могли пошевелиться. Страх сковал их мышцы, превратив в статуи.
Из тумана, прямо перед носом «Овечки», соткалась высокая фигура.
Это был человек, одетый в форму железнодорожника середины прошлого века: длинная шинель с петлицами, фуражка с лаковым козырьком и кокардой. В руке он держал старинный фонарь «летучая мышь», свет которого был теплым, янтарным и живым, в отличие от мертвенного электрического света прожектора.
У фигуры не было лица. Под козырьком фуражки клубилась густая темнота, в которой иногда вспыхивали две холодные искры — глаза.
Смотритель. Вечный дежурный по станции, которой нет на картах.
Он медленно поднял фонарь. Луч света выхватил из темноты Артура, который трясущимися руками пытался достать из кобуры свой травматический пистолет. Безумие жадности и страха затмило его рассудок. Он не мог поверить, что теряет свою добычу.
— Это моё! — закричал он, срываясь на визг. — Я нашел это! Я купил это! У меня документы! Я вывезу его, слышишь, призрак?!
Артур выстрелил. Хлопок выстрела прозвучал жалко. Резиновая пуля прошла сквозь призрачную шинель и, не причинив вреда, шлепнулась в болото с тихим чвяканьем.
Смотритель даже не шелохнулся.
— Моя смена, — прозвучал голос.
Это был не голос человека, рожденный связками. Это был звук сцепки тяжелых вагонов, скрежет тормозных колодок на спуске, вой ветра в телеграфных проводах.
— Смена прибыла. Посторонние на путях. Нарушение габарита.
Смотритель сделал шаг вперед. Артур и его люди попытались бежать, но их ноги словно приросли к земле. Шпалы под их ботинками стали мягкими и вязкими, как гудрон. Они были в ловушке.
Смотритель медленно повернул голову (или то, что было вместо нее) в сторону Глеба.
Глеб не бежал. Он стоял возле своего вездехода, бледный как смерть, но спокойный. Он понимал: бежать бесполезно. От своей совести и от судьбы не убежишь, даже на вездеходе.
Механик медленно снял шапку, комкая её в грубых пальцах. Он вспомнил рассказы своей бабушки. Вспомнил деда, который ушел на эту «стройку века» добровольцем-комсомольцем и не вернулся. В письмах дед писал: «Мы строим дорогу в светлое будущее, Глебушка». Будущее оказалось ржавым тупиком в болоте.
Глеб сделал шаг. Его ноги слушались. Смотритель не держал его. Болото не хватало его за сапоги.
Глеб подошел к паровозу, пройдя сквозь строй оцепеневших резчиков. Он поднялся на подножку, где лежал брошенный в панике газовый резак.
Решительным движением он отшвырнул горелку прочь, в грязь, подальше от металла.
Затем он сунул руку за пазуху своей старой, промасленной куртки. Пальцы нащупали небольшой, сухой пучок трав — зверобой, чабрец, бессмертник. Те самые цветы, что он машинально срывал на привалах, пока они ехали сюда, думая о дочери. Настя любила запах чабреца в чае. Это была её любимая трава.
Глеб бережно положил скромный букет на рычаг реверса в кабине. Сухие полевые цветы легли на холодный, черный металл как драгоценное подношение.
— Прости, батя, — прошептал Глеб, обращаясь не к Смотрителю, а к самому паровозу, к лесу, к памяти деда, растворенной в этом воздухе. — Не уберег я покой ваш. Прости, слаб оказался. Нужда прижала, за горло взяла. Но резать не дам. Сам рядом лягу, а резать не дам.
Он спустился на землю, повернулся к темной фигуре Смотрителя и низко, по-русски, поклонился в пояс.
— Прими, Хозяин. За смену спасибо. И за науку.
Смотритель молчал. Темнота под фуражкой, казалось, сканировала Глеба. Оценивала не его одежду, не его статус, а саму суть его души. Взвешивала его боль, его любовь к дочери и его уважение к прошлому. Искры в глубине капюшона вспыхнули мягче, перестав быть ледяными.
Призрак медленно опустил фонарь. Слепящий свет погас.
— Долг... — прошелестел голос, похожий на шелест осенних листьев, падающих на рельсы. — Уплачен.
В ту же секунду наваждение исчезло. Лопалось, как мыльный пузырь.
Растворился в воздухе призрачный эшелон. Пропал слепящий свет прожектора. Рельсы снова стали ржавыми, кривыми и покрытыми мхом. Земля перестала дрожать.
Только туман остался, плотный, холодный и влажный.
Артур и его рабочие рухнули на землю, хватая ртом воздух, словно вынырнули с большой глубины. Они были свободны, ноги больше не вязли, но их трясло так, что они не могли подняться. Зубы выбивали дробь.
— Уходим, — хрипло, командирским голосом сказал Глеб. — Быстро. Пока пускают.
— А оборудование? Генераторы? — жалко пискнул кто-то из резчиков, все еще думая о материальном.
— Жизнь дороже, идиот! — отрезал Глеб, уже залезая в кабину своего «танка». — В машины! Живо!
Но уехать на «алчных», мощных вездеходах Артура не получилось. Когда водители попытались повернуть ключи зажигания, раздался лишь сухой, мертвый треск. Открыв капоты, они увидели страшное: новенькие японские и немецкие двигатели превратились в труху. Блоки цилиндров рассыпались в ржавую пыль, словно пролежали в кислом болоте сто лет. Ремни, шланги, проводка — все истлело, превратившись в прах. Вся современная, безумно дорогая техника Артура состарилась и умерла за одну ночь. Тайга забрала железо в обмен на их дерзость и жизнь.
Лишь старый вездеход Глеба, тот самый, собранный из мусора с любовью и уважением к деталям, чихнул, выпустил облако сизого дыма и завелся с пол-оборота. Его мотор заурчал ровно, уверенно и даже как-то весело.
— Грузитесь ко мне, — скомандовал Глеб, высовываясь из кабины. — Все не влезете в салон. Полезайте в кузов, под тент, как селедки. Тесно, зато живы будете.
Артур был сломлен. Он сидел в грязном кузове, среди рабочих, обхватив колени руками, и смотрел невидящим взглядом в одну точку. Его дорогое пальто было безнадежно испорчено, ноутбук с картами и планами остался где-то там, в болоте. Весь его мир, построенный на деньгах и власти, рухнул, столкнувшись с тем, что нельзя купить.
Обратная дорога была долгой и мучительной. Они ехали молча. Никто не обсуждал случившееся. Никто не травил баек. Каждый понимал: они прикоснулись к чему-то, что больше человеческого понимания. К вечности. К границе миров.
Глеб высадил их на окраине поселка, возле автобусной остановки.
— Дальше сами, — сказал он, не глуша мотор. — На вечерний автобус в город успеете.
Артур, шатаясь, выбрался из кузова. Он посмотрел на Глеба. В его глазах больше не было ни высокомерия, ни цинизма. Только животный страх и глубокая растерянность человека, потерявшего опору.
— Денег... я не смогу заплатить сейчас, — пробормотал он, заикаясь. — Счета... я не знаю... Техника уничтожена... Я не знаю, как перевести...
— Иди, — устало махнул рукой Глеб. — Не надо мне твоих денег. Не такие они. Грязные. Счастья на них не купишь. Живи с миром.
Артур кивнул, ссутулился и побрел к остановке, выглядя как глубокий старик.
Глеб вернулся домой. Он чувствовал не облегчение, а страшное, черное опустошение. Надежда на лечение дочери рухнула окончательно. Да, он сохранил совесть. Да, он не осквернил память. Но он не спас ребенка. Эта мысль грызла его сердце, как голодный волк. «Правильно ли я поступил? Имел ли я право выбирать память мертвых вместо жизни живой?»
Он вошел в дом, стараясь не шуметь. Жена встретила его на пороге. Глаза у нее были заплаканные, но какие-то странные, светлые, испуганно-радостные.
— Глеб... — выдохнула она, прижимая руки к груди.
— Знаю, Люба, знаю, — Глеб опустил плечи, снимая тяжелую куртку. — Денег нет. Сделка сорвалась. Прости меня, ради бога. Я не смог...
— Да причем тут деньги! — она вдруг рассмеялась сквозь слезы, схватила его за грубую руку и потащила в комнату дочери. — Идем! Скорей!
Глеб вошел в комнату и замер.
Настенька сидела на кровати. Она была бледной, худенькой, но впервые за полгода она сидела сама, без подушек под спиной. И она ела. С аппетитом ела куриный бульон, держа ложку сама.
— Папа! — она увидела его, улыбнулась, и на её впалых щеках появился слабый, но настоящий румянец. — Папочка вернулся!
— Настя? — Глеб не верил своим глазам. — Как ты?..
— Мне такой сон снился сегодня, пап! — щебетала она, и голос её звенел, как колокольчик, а не шелестел, как сухая трава. — Будто дедушка приходил. Такой высокий, в форме железнодорожной, красивой, с блестящими пуговицами. И с фонариком теплым. Он погладил меня по голове и сказал, что ты ему привет передал. И цветы. Сказал, что ты хороший человек. И дал мне яблоко. Большое, красное, сладкое-сладкое... Я его во сне съела, проснулась — и мне дышать легко! Ничего не болит, пап! Совсем!
Глеб прислонился к дверному косяку, чтобы не упасть. Ноги, которые держали его перед лицом призрака, сейчас подкосились. Слезы, скупые мужские слезы, которые он держал в себе годами, потекли по его небритым щекам, оставляя светлые дорожки на саже.
Он понял.
«Долг уплачен».
Смотритель имел в виду не деньги. Он принял поступок Глеба. Его уважение. Его жертву — отказ от богатства ради памяти — он принял как плату за жизнь дочери. Жизнь за память. Честная сделка. Высшая справедливость.
Прошел год.
В столичный музей истории железнодорожного транспорта пришла странная посылка. На ней не было обратного адреса, только штемпель далекого таежного почтового отделения. Заведующий музеем, пожилой интеллигентный мужчина, аккуратно вскрыл коробку канцелярским ножом.
Внутри, в плотном слое душистой древесной стружки, лежал старинный фонарь путевого обходчика. Он был идеально вычищен, стекло блестело, фитиль был совершенно новым. Это был редчайший экземпляр 50-х годов, каких уже не найти.
Сверху на стекле лежала записка, написанная красивым, каллиграфическим почерком, словно старинной чернильной ручкой с пером:
«Принять на баланс. Вечное хранение. Долг уплачен».
Никто из сотрудников музея так и не понял, откуда взялся этот экспонат и кто его прислал. Но смотрители и посетители стали замечать странную вещь: когда проходишь мимо витрины с этим фонарем, становится тепло. Не жарко, а именно душевно тепло, как будто внутри, за холодным стеклом, горит невидимый, добрый огонь.
А в урочище «Ржавый Тупик» больше никто не ходит. Дорога туда окончательно заросла. Говорят, что сам лес закрыл проход, повалив вековые ели поперек насыпи, сплетя их ветвями в непроходимую стену. Тайга спрятала свои тайны.
Но местные охотники рассказывают у костров, что в ясные осенние ночи, когда туман стелется над болотами белым покрывалом, оттуда, с топей, слышен далекий, но отчетливый перестук колес. И тогда в тайге становится удивительно спокойно. Звери не боятся, хищники не охотятся, птицы не кричат.
Потому что там, на вечной вахте, стоит бессменный караул. Смотритель охраняет покой тех, кто строил дорогу в никуда, и тех, кто умел оставаться людьми даже на краю бездны.
Настенька полностью поправилась. Врачи назвали это чудом, ошибкой диагностики, спонтанной ремиссией, но семья знала правду. Девушка поступила в медицинский институт, чтобы помогать людям, возвращать долг жизни. А Глеб... Глеб все так же работает в своей мастерской на краю леса. Он по-прежнему чинит старые моторы, давая им вторую жизнь. Он слушает железо. И иногда, когда он касается теплого бока отремонтированного двигателя, ему кажется, что он слышит тихое, шипящее «Спасибо», похожее на шелест пара из клапана.
Теперь он знает точно: ничего не исчезает бесследно. И доброта, смешанная с совестью, — это единственная валюта, которая имеет реальную ценность в обоих мирах.