Он исчез. Не физически — машина стояла у дома, в его спальне горел свет. Но для мира, для Сони, для меня — он испарился. Борис Игнатьевич, узнав о записке, лишь покачал седой головой: «Когда земля уходит из-под ног, человек цепляется за самую простую версию. Даже если она его убивает».
Соня два дня не приходила в Часовню. На третий прибежала, запыхавшаяся, с красными глазами.
— Он не говорит. Не ест. Сидит и смотрит в ту папку. С той картинкой.
Я не стала спрашивать, что это значит. Я знала.
— Тебе страшно с ним?
Она кивнула, потом отрицательно замотала головой.
— Не страшно. Жалко. Он как… как та стрекоза из дневника. Сломанный и не понимает, как теперь жить.
Её метафора пронзила меня до глубины души. Я привела её в Часовню, усадила рисовать, а сама стояла у окна, глядя, как весеннее солнце превращает капель с крыши в короткие, яркие ножи. Нужно было что-то делать. Но что? Вломиться к нему? Устроить сцену? Он бы захлопнулся навсегда.
Помог Артём. Он пришёл ко мне на четвёртый день, лицо было озабоченным.
— Слушай, я кое-что узнал про того следователя, Смородина. Он полгода назад уволился из органов. Уехал из области. А знаешь, куда? В Питер. И знаешь, кем работает теперь? Менеджером в частной галерее. Которая, между прочим, специализируется на «провинциальном искусстве XX века».
Ледяная игла прошлась по позвоночнику.
— Галерея называется?..
— «Арт-Вертикаль». Пафосно, да? — Артём помялся. — И ещё. Моя знакомая из УВД шепнула. Дело Катерины Соколовой формально закрыто, но… папка лежит в отдельном шкафу. С пометкой «К.». Это как «компрометирующие материалы». Не для посторонних глаз.
Мир сузился до двух фактов: следователь, интересовавшийся картинами, теперь работает в галерее. Дело, списанное на несчастный случай, лежит под грифом. Это было уже не совпадение. Это была схема.
— Артём, — сказала я тихо. — Мне нужна эта флешка. Которая была в шкатулке.
— У Матвея?
— Да. Он её не выбросил. Он её спрятал. Я уверена. Но он её ни за что не отдаст. Особенно теперь, после той записки.
— Ты хочешь её… выкрасть? — Артём смотрел на меня, будто я предложила ограбить банк.
— Я хочу знать правду. Ты сам сказал — что-то нечисто. Если там компромат на этого Смородина, или… или что-то ещё. Это может быть ключом.
Артём задумался, чесая затылок.
— Ладно. Попробую. Он сегодня с утра на вызове — обвал на старой штольне. Вернётся к вечеру. Если флешка в доме, я её найду. У меня есть ключ — я за Соней иногда прихожу. Но… что мы будем с ней делать?
— Смотреть, — сказала я. — Просто смотреть.
Он не заставил себя ждать. Через три часа я получила смс: «Нашёл. В ящике с инструментами, под изолентой. Иди в «Буквицу», у Лики есть ноут».
Сердце колотилось, как сумасшедшее. Я почти бегом спустилась в город. В задней комнате «Буквицы», где Лика хранила бухгалтерию, на столе был уже открыт ноутбук. Лика молчала, лицо её было каменным. Артём протянул мне серебряную флешку.
— Только давай быстрее. Он может вернуться раньше.
Я вставила накопитель. На экране появилась одна папка. Она называлась «ОТЧЕТ».
Я щёлкнула. Внутри было три файла. PDF-документ. Фотография. И видеофайл.
Я открыла документ первым. Это было заключение частной психиатрической экспертизы. На имя Катерины Соколовой. Датированное за месяц до её смерти. В сухом, медицинском стиле описывался диагноз: «Биполярное аффективное расстройство, смешанный эпизод с выраженными чертами диссоциации». Рекомендации: срочная госпитализация, медикаментозное лечение. Подпись врача была неразборчива, но стояла печать несуществующей, как быстро выяснил гугл, клиники.
— Боже, — прошептала Лика. — Она была больна. По-настоящему больна.
Я открыла фотографию. На ней был снимок той самой записки из шкатулки. Но в оригинале! Тот же текст, тот же почерк. Но внизу, после подписи «Катя», было ещё одно предложение, оторванное в нашей бумажке: «Но я боюсь его. Он хочет не меня, а мои картины. Он говорит, они «стоят безумия»».
Артём присвистнул.
— Вот оно… Значит, этот «он» — не любовник, а… ценитель? Скупщик?
И последнее — видео. Я запустила его. Камера, видимо, мобильного телефона, дрожала. Снято в полумраке, в той же мастерской. В кадре — Катя. Она была в том самом состоянии, что на автопортрете: бледная, с горящими лихорадочным блеском глазами. Она говорила в камеру, быстрее, почти невнятно:
«…если что-то случится, это не случайность. Он забрал всё. Все мои старые работы. Говорит, они теперь его. Он знает про моё состояние, у него есть справка, которую он сам же и сделал. Он говорит, я невменяемая, что мои слова — бред. Матвей ему поверит. Матвей поверит всему, что подтверждает его идеал… Я попробую уехать. Забрать хоть что-то. Если не получится… помни. Его зовут…»
На этом моменте дверь в мастерскую на видео резко распахнулась, в кадр вошла тёмная мужская фигура. Раздался крик Кати, шум борьбы, и запись резко оборвалась.
В комнате воцарилась мёртвая тишина. Мы трое смотрели на тёмный экран, не в силах вымолвить слово.
— Это не несчастный случай, — хрипло сказала наконец Артём. — Это… это что угодно. Шантаж. Вымогательство. А может, и… — он не договорил.
— Убийство, — договорила за него я. Слово повисло в воздухе, тяжёлое и неотвратимое.
Лика плакала молча, сжав платок у рта.
— Я должна была догадаться. Должна была заставить её остаться…
— Он, — перебил её Артём. — Кто этот «он»? Смородин? Или кто-то ещё?
Я перемотала видео к последним секундам, к тому моменту, когда в кадр вошла фигура. Я сделала скриншот. На снимке было видно мало: тёмный рукав куртки, часть кисти руки, сжимающей дверную ручку. На запястье — часы с широким металлическим браслетом. И на этом браслете, отражая вспышку камеры, блеснула крошечная золотистая вставка. Та самая золотая пыль.
— Это он, — сказала я. — Тот, чей отпечаток на картине. Тот, кто забрал картины. Кто подделал справку. Кто знал, что она поедет ночью за своими работами. Кто… мог что-то сделать с машиной?
Артём вскочил.
— Надо в милицию! С этим видео!
— Стой, — остановила я его. — У нас нет имени. Только часы. Это ничего не доказывает. А он… он уже всё подчистил. Следователь — его человек. Дело закрыто. Эта флешка — единственное, что у нас есть. И она сейчас — в наших руках, а не в его.
— Так что делать? — спросила Лика, вытирая слёзы.
— Сначала — Матвею, — твёрдо сказала я. — Он должен это увидеть. Всё. Чтобы перестать хоронить себя заживо. Он не виноват. Он стал жертвой чужой жестокой игры.
— Он не поверит, — мрачно произнёс Артём. — Он поверит записке. Простой версии.
— Тогда мы заставим его поверить, — сказала я, вынимая флешку. — Он должен. Ради Сони. Ради себя.
Я шла обратно к дому Бориса, сжимая в кармане холодный металл накопителя. Во мне не было страха. Была ледяная, ясная решимость. Правда, как та весенняя капель, точила камень лжи. И я была тем, кто направляет эту струю. Теперь я знала, с какой стороны бить молотком, чтобы расколоть эту скалу. Оставался последний, самый страшный удар — по сердцу человека, которое и так уже было в трещинах. Но иначе — оно разобьётся вдребезги окончательно.
Я не пошла к Матвею сразу. Инстинкт подсказывал: нужно делать это при Соне. Она была его слабым местом и одновременно — якорем в реальности. Без неё он мог снова уйти в себя, в гнев, в отрицание.
На следующий день я попросила Артёма отвести Соню ко мне в Часовню, а потом незаметно привести туда же Матвея. «Скажи, что она просит, что ей страшно одной». Это была низость, но я шла на неё сознательно. Война за правду не ведётся в белых перчатках.
Он пришёл через час. Вошёл в Часовню не как в храм, а как на поле боя — напряжённый, с тёмными кругами под глазами, но собранный. Увидев Соню, спокойно рисующую в углу, он выдохнул, но напряжение с плеч не спало.
— В чём дело? — спросил он прямо, глядя на меня.
— Нужно поговорить. О Кате. О том, что было на самом деле.
Его лицо застыло.
— Всё уже сказано. Ты читала записку.
— Я читала часть записки, — поправила я. — И видела не всё.
Я вынула из-под стола ноутбук Лики, открыла его. Соня, почуяв неладное, отложила мелок и притихла, глядя на нас.
— Матвей, то, что ты увидишь, будет больно. Но это правда. И она освобождает.
— Никакая правда меня не освободит, — проскрежетал он, но глаза его были прикованы к экрану.
Я начала с фотографии полной записки. Он наклонился, вчитываясь. Его взгляд задержался на оторванной фразе: «Но я боюсь его. Он хочет не меня, а мои картины. Он говорит, они «стоят безумия»».
— Что это? — он выхватил ноутбук, приблизил изображение. — Это… это подделка! Ты сама дописала!
— Нет, — холодно ответила я. — Это оригинал. Тот листок, что ты нашёл, был обрезан. Кем-то, кто хотел, чтобы ты думал, что она просто ушла к любовнику. Чтобы ты не копал глубже.
Он отшатнулся, как будто его ударили. Потом я открыла сканы экспертизы. Он читал молча, лицо становилось всё бледнее.
— Биполярное… расстройство… — он прошептал. — Врал… Врал мне её терапевт, говорил, переутомление… Кто это сделал?!
— Тот, кому была выгодна её «невменяемость». Тот, кто хотел заполучить её работы. Дешёво или даром.
И наконец, я запустила видео.
Когда на экране появилась Катя, живая, напуганная, говорящая о страхе, Матвей ахнул, схватился за спинку стула. Он смотрел, не дыша. А когда в кадр вошла тёмная фигура, и раздался крик, он закричал сам — беззвучно, одним выдохом. Он рванулся к экрану, будто хотел пролезть внутрь, спасти её.
Запись кончилась. В Часовне стояла тишина, нарушаемая только его тяжёлым, прерывистым дыханием. Соня тихо плакала, уткнувшись лицом в колени.
— Кто… — Матвей выговорил с трудом. — Кто этот тварь?
Я показала ему скриншот с часами, с золотистой вставкой.
— Мы думаем, это бывший следователь Смородин. Или кто-то, с кем он работал. Он забрал её работы. Он подделал экспертизу. И, возможно, он виновен в её смерти. Дело было закрыто его же руками. Папка лежит под грифом «компромат».
Матвей медленно опустился на колени. Не передо мной. Перед ноутбуком. Перед лицом жены на экране. Он смотрел на него, и слёзы, наконец, потекли по его щекам. Не тихие, как тогда ночью, а тяжёлые, мужские, сдержанные рыдания, от которых сотрясалось всё его большое тело.
— Я… я не защитил её, — вырвалось у него сквозь спазм. — Я не видел, что она больна. Я верил в её «капризы». А её… её травили, как зверя. И я… я помогал тому, кто это делал. Своим неверием. Своим… — он не нашёл слова, просто бил кулаком по каменному полу, раз за разом, пока не выступила кровь на костяшках.
Я опустилась рядом с ним, положила руку на его сведённую судорогой спину.
— Ты не виноват, Матвей. Ты стал мишенью. Он играл на твоей любви, на твоём идеализме. Он знал, что ты поверишь в самое простое — в измену, в бегство. Потому что это больнее, но понятнее, чем чудовищная правда о подлом убийстве из-за картин.
Он поднял на меня глаза. В них была уже не пустота, а адская смесь из боли, ярости и пронзительной, жгучей ненависти.
— Я убью его, — сказал он тихо, и в этих словах не было истерики. Была холодная, стальная клятва.
— Нет, — резко сказала я, хватая его за запястье. — Так ты погубишь себя. И Соню оставишь сиротой. Ты должен быть умнее. Сильнее. Ты должен отдать его в руки правосудия. А для этого нужны доказательства. Не только эта флешка. Нужны её картины. Нужны свидетели. Нужно раскопать всё.
Он смотрел на меня, и я видела, как в его глазах идёт борьба между жаждой немедленной мести и остатками разума.
— Картины… — прошептал он. — Их нет. Он всё забрал.
— Не все, — сказала я. — У тебя есть автопортрет. И… возможно, что-то ещё. Ты же не всё разобрал в мастерской?
Он встал, шатаясь, и выбежал из Часовни. Я бросилась за ним, крикнув Артёму, который ждал снаружи, чтобы тот остался с Соней.
Мы бежали через лес к его дому. Он летел, как одержимый. В мастерской он принялся с яростью крушить всё подряд — сбрасывать папки, отшвыривать коробки.
— Должно быть что-то ещё! Капля, чернильное пятно, клочок бумаги! Она всегда оставляла следы!
Я присоединилась к поискам, более методично. Проверяла обороты холстов, заглядывала в старые банки с кистями, ощупывала стены. И в самом дальнем углу, под грубой мешковиной, которой был накрыт какой-то хлам, моя нога наткнулась на что-то твёрдое и плоское. Я откинула ткань.
Это была не картина. Это была старая, пыльная грифельная доска, та, что вешали в школах. Но она была перевёрнута и приставлена к стене. Я перевернула её.
И замерла. На обратной стороне, мелом, была нарисована схема. Неровная, торопливая. Узнаваемый контур «Скалы Рассвета», дорога, несколько точек, помеченных крестиками и буквами. И внизу, тем же мелом, подпись: «К. Проверь здесь. Если что — это он. Ключ в старом месте.»
— Матвей! — крикнула я.
Он подбежал. Увидев схему, он выдохнул:
— Это… это её почерк. Мелом. Она тут иногда эскизы делала… «Старое место»… — он схватился за голову. — Боже, я же знаю! Это наш тайник. На самой Скале. Ещё с тех пор, когда мы только встречались. Там трещина, куда можно положить записку.
Он выхватил доску из моих рук.
— Она что-то спрятала. Доказательство. И оставила мне карту. А я… я три года не заходил сюда. Три года!
В его голосе была такая мука, что я снова положила руку ему на плечо.
— Теперь ты знаешь. Теперь ты нашёл. Идём.
Он посмотрел на меня, и в его глазах, среди боли, вспыхнула искра. Не надежды. Решимости.
— Идём, — кивнул он. — Но сначала — за Артёмом. И… за Соней. Я не оставлю её одну. Никогда.
Мы вышли из мастерской в промозглый весенний вечер. Небо было затянуто тяжёлыми, медными тучами, пахло грозой. Но я смотрела не на небо. Я смотрела на Матвея. Он шёл, не сгибаясь, доска зажата под мышкой. Из разбитого, плачущего человека он снова превращался в спасателя. Только теперь его миссия была другой — не вытащить кого-то из расщелины, а докопаться до самой сути чудовищной бездны, в которую его столкнули.
Первый шаг к мести был сделан. Но это была не слепая месть. Это была охота. И мы только что нашли первый след.
продолжение следует...