— Это не хлам, Лена. Это — эпоха. Ты просто не чувствуешь энергию вещей, — заявила Лариса, прижимая к груди плюшевого медведя. У медведя не хватало одного глаза, а второй висел на честном слове и нитке мулине. От игрушки пахло пылью так сильно, что у меня зачесалось в носу.
Мы стояли в коридоре двухкомнатной квартиры, доставшейся моему мужу Вите и его сестре Ларисе от покойной тети Тамары. Тетя была женщиной широкой души и, как выяснилось, феноменальной накопительной способности.
— Лара, — я старалась говорить спокойно, хотя внутри закипал тот самый административный ресурс, которым я обычно гасила пожары у себя в бухгалтерии. — Этой «эпохе» место на помойке. Контейнер стоит семь тысяч рублей. Если мы начнем выносить это ведрами, мы закончим к пенсии. Твоей.
Витя, мой муж, стоял в проеме кухни и с тоской разглядывал гору пустых стеклянных банок из-под майонеза, выстроенных вдоль стены, как солдаты стеклянной армии. Витя был человеком мирным. Его идеальный мир состоял из дивана, ноутбука и отсутствия необходимости принимать решения. Сейчас же ему предстояло делить наследство, и это вгоняло его в ступор.
— Лен, ну может правда... переберем? — робко подал голос он. — Там книги...
— Там тараканы, Витя! — рявкнула я, и эхо прокатилось по высокому сталинскому потолку, с которого хлопьями свисала штукатурка.
Ситуация была классическая, как рецепт шарлотки. Есть квартира в центре. Есть два наследника. И есть полное отсутствие денег на ремонт, зато в избытке — амбиции. Лариса, которая последние пять лет «искала себя» в эзотерике и плетении мандал, считала, что квартиру продавать нельзя. Здесь нужно сделать «родовое гнездо» или, на худой конец, «творческую студию».
Я же, как человек, который платит ипотеку за нашу «двушку» и кредит за машину, считала, что квартиру нужно продать, деньги поделить и забыть этот кошмар как страшный сон. Но между мной и продажей стояла Лариса с одноглазым медведем.
Началось всё три дня назад, когда мы получили ключи.
Квартира тети Тамары находилась в том самом районе, где риелторы пишут «тихий центр», а на деле это означает прогнившие трубы и соседей, помнящих похороны Брежнева. Жилье было забито вещами под завязку. Тетя не выбрасывала ничего. Вообще.
Газеты за 1998 год? Лежат стопками. Сломанный тостер? В кладовку, на запчасти. Тридцать лыжных палок (без лыж)? На балкон.
Я сразу взяла калькулятор. Вывоз мусора — три-четыре контейнера. Клининг — промышленный, потому что обычной тряпкой эту вековую грязь не взять. Косметический ремонт — чтобы хотя бы не стыдно было показывать покупателям. И, вишенка на торте, долги по коммуналке.
Тетя Тамара, царствие ей небесное, последние два года считала, что платить за капремонт — это спонсировать мировое правительство.
— Лариса, — я достала из сумки распечатку из ЕИРЦ. — Долг за квартиру — сто восемнадцать тысяч рублей. Плюс пени.
Лариса аккуратно положила медведя на стопку журналов «Работница». Она была в длинной юбке и каком-то вязаном балахоне, который должен был символизировать свободу духа, но на деле выглядел как мешок из-под картошки.
— Лен, ты опять про деньги. Нельзя начинать новую главу с меркантильности. Вселенная изобильна. Деньги придут, когда мы очистим пространство энергетически.
— Вселенная, может, и изобильна, а вот управляющая компания «ЖилСервис» — нет. Они пришлют не деньги, а судебных приставов. Кто платить будет?
Лариса посмотрела на Витю. Витя посмотрел на свои ботинки.
— Ну... мы же семья, — протянула золовка. — У Вити зарплата стабильная. А я сейчас в поиске. У меня запуск курса по нумерологии через месяц. Там будут миллионы, я все отдам.
Я глубоко вдохнула спертый воздух квартиры. Пахло не духами, не едой, а именно временем. Старой, слежавшейся бумагой и валерьянкой.
— Значит так, — сказала я. — Витина зарплата уходит на ипотеку и содержание наших детей. Твой курс по нумерологии мы ждем уже третий год, с тех пор как ты бросила курсы тарологов. Предложение такое: мы оплачиваем долг, но эта сумма вычитается из твоей доли при продаже.
— Продаже?! — Лариса всплеснула руками, едва не сбив с полки жутковатую фарфоровую статуэтку пастушки. — Я же сказала: никакой продажи! Я буду здесь жить. Мне нужно место силы.
Я посмотрела на стены, покрытые обоями, которые клеили еще до полета Гагарина.
— Жить? Здесь? Лариса, тут унитаз шатается так, что на нем укачивает. Проводка искрит, если включить чайник и свет одновременно. Ремонт встанет миллиона в полтора, это если узбеки будут работать за еду, а материалы мы украдем.
— Ты сгущаешь краски, — отмахнулась золовка. — Винтаж сейчас в моде. Лофт, знаешь такое слово? Ободранные стены — это стиль. Я просто расставлю свечи, повешу ловцы снов...
Я поняла, что диалог заходит в тупик. Логика против «ловцов снов» бессильна.
Следующие две недели превратились в ад.
Мы договорились (с боем), что начнем хотя бы разбирать завалы. Лариса согласилась, но выдвинула условие: без ее ведома ничего не выбрасывать. Она должна «прочувствовать» каждую вещь.
В субботу утром я приехала в «сталинку» в боевом настроении, вооружившись перчатками, респиратором и рулоном мешков для мусора на 240 литров. Витя покорно тащил за мной упаковку воды.
Лариса уже была там. Она сидела посреди комнаты на ковре, который, кажется, последний раз выбивали при Хрущеве, и перебирала пуговицы. Огромную банку старых, разномастных пуговиц.
— Смотри, какая прелесть, — проворковала она, показывая мне перламутровую пуговку. — Это же кость! Настоящая.
— Лара, мы здесь не для археологии. Вон тот шкаф. — Я указала на монструозный гардероб, занимавший треть комнаты. — Там моль доедает шубу из чебурашки. Разбираем и на помойку.
— Ты что! — Лариса вскочила, закрывая собой шкаф, как амбразуру. — Это массив! Сейчас такие не делают. Его надо отреставрировать, покрыть патиной... Я видела на Авито, такие по пятьдесят тысяч продают!
— Кто будет реставрировать? Ты? — я скептически оглядела ее маникюр. — Или Витя, который полку в ванной полгода вешал? Чтобы продать его за пятьдесят, в него надо вложить тридцать и месяц работы.
— Я найду мастера!
— На какие шиши?
— Лена, ты душишь мои порывы! — Лариса надула губы. — Я чувствую потенциал.
Пока мы препирались, Витя, пытаясь быть полезным, полез на антресоли. Раздался грохот, мат (тихий, интеллигентный) и звон. На Витю обрушилась лавина: старые лыжные ботинки, коробка с елочными игрушками (разбитыми) и чемодан без ручки.
— Вот! — торжествующе сказала я. — Потенциал посыпался. Витя, ты жив?
Муж выбрался из-под завалов, отряхиваясь от пыли, похожей на серый снег.
— Жив. Лен, там чемодан... тяжелый.
Мы открыли чемодан. Внутри лежали не золотые слитки и не облигации выигрышного займа. Там были отрезы ткани. Ситец, фланель, какой-то жуткий кримплен. Все это было аккуратно переложено хозяйственным мылом, которое за сорок лет превратилось в камни.
— Боже! — Лариса задохнулась от восторга. — Это же винтажные ткани! Я сошью коллекцию одежды!
Я села на единственный целый стул.
— Лариса. Давай серьезно. Ткань сопрела. Потяни за край — она рвется. Это мусор.
— Ты просто ненавидишь все красивое! — взвизгнула она. — Ты сухарь! Бухгалтерша! Тебе бы только цифры считать!
— Кто-то должен считать, пока ты летаешь в облаках, — парировала я. — Кстати, о цифрах. Пришел счет за электричество. Пока ты тут «чувствуешь вещи» и кипятишь чайник, нагорело на полторы тысячи. Ты готова оплатить свою половину? Семьсот пятьдесят рублей.
Лариса замялась.
— У меня сейчас временные трудности... Карту заблокировали... Приставы по ошибке, представляешь?
«Ну конечно, по ошибке», — подумала я. У Ларисы всегда были виноваты обстоятельства, ретроградный Меркурий или завистники.
— Хорошо, — сказала я ледяным тоном. — Витя, плати.
Витя полез в телефон. Меня бесило не то, что нам жалко 700 рублей. Меня бесило, что это становилось системой. Квартира превращалась в черную дыру, высасывающую наш семейный бюджет, пока Лариса играла в барыню-дизайнера.
Переломный момент наступил через неделю.
Я нашла покупателя. Точнее, не я, а риелтор, к которому я обратилась втайне от Ларисы, просто чтобы «прощупать почву». Клиент был идеальный: мужчина средних лет, который искал именно «убитую» квартиру под полный демонтаж. Ему нужны были только стены и локация. Он предлагал цену чуть ниже рынка, но зато был с наличными и готов был выйти на сделку хоть завтра.
Я собрала семейный совет на нашей кухне. Пицца, чай и распечатка с цифрами.
— Смотрите, — начала я, положив листок на стол. — Нам предлагают девять миллионов. По четыре с половиной на брата. Минус налоги, минус долги по коммуналке (которые мы погасим из денег покупателя). Чистыми выйдет по четыре двести. Витя, мы закрываем ипотеку и меняем машину. Лариса, ты покупаешь студию в новостройке где-нибудь в Новой Москве, делаешь там ремонт и живешь спокойно.
Витя кивнул, глаза его загорелись. Жизнь без ипотеки манила его, как холодное пиво в жару.
Лариса сидела с каменным лицом.
— Я не продам память тети Тамары какому-то нуворишу, который все там разломает.
— Лара! — Витя впервые повысил голос. — Там нечего ломать! Там все сгнило!
— Вы не понимаете! — Лариса вскочила. — Я уже начала проект! Я договорилась с подругой, она декоратор, мы сделаем там арт-пространство. Будем сдавать под фотосессии. Это бизнес!
— Бизнес требует вложений, — устало сказала я. — У тебя есть два миллиона на ремонт? Нет. У нас с Витей их тоже нет. А даже если бы и были, я не дам ни копейки под твои прожекты.
— Тогда я не дам согласия на продажу! — выпалила она. — Я собственник! Имею право. Буду жить там сама. В одной комнате. А вторую закрою.
Я посмотрела на нее внимательно. В глазах золовки читался не только фанатизм, но и какой-то мелкий, крысиный расчет.
— Хорошо, — медленно произнесла я. — Ты имеешь право. Но давай посчитаем экономику твоего проживания.
Я достала второй листок.
— Лицевые счета мы разделим. Ты будешь платить за свои метры и за половину общих зон. Отопление, содержание жилья, капремонт — зимой это около пяти тысяч в месяц с человека. Плюс свет и вода. Итого, тысяч семь-восемь. Плюс, старые долги. По закону, приняв наследство, ты приняла и долги. Половина от 118 тысяч — это 59 тысяч рублей. Плюс нотариус. Ты готова завтра выложить 70 тысяч и потом ежемесячно платить коммуналку?
Лариса побледнела.
— У меня нет таких денег сейчас. Витя заплатит, он же брат!
— Витя, — я повернулась к мужу. — Ты готов содержать взрослую трудоспособную сестру, оплачивая ей квартиру, в которой она не дает нам распоряжаться нашей долей? При том, что у нас сыну нужен репетитор по английскому, а у меня зимняя резина лысая?
Витя посмотрел на сестру. В нем боролись привычка быть «хорошим мальчиком» и здравый смысл. Наконец, здравый смысл, подкрепленный моими пинками под столом, победил.
— Лар, ну правда... Денег нет. Мы не потянем.
— Ах так! — Лариса театрально схватилась за сердце. — Родного человека на улицу выгоняете! Из-за бумажек! Предатели!
Она выбежала из кухни, хлопнув дверью так, что наш кот, спавший на холодильнике, от неожиданности свалился в раковину.
На следующий день я перешла к плану «Б». Жесткому.
Я поехала в квартиру, вызвала слесаря и врезала замок в одну из комнат — ту, что побольше. Закрыла ее.
Вечером позвонила Лариса.
— Ты что натворила?! Я пришла, а комната закрыта! Где мне вещи складывать?!
— В своей комнате, Лариса. Девять квадратных метров тебе вполне хватит для медитаций. А в большой комнате я буду хранить... ну, скажем, старые покрышки. Или сдам ее студентам. Семье таджиков. Покомнатно. Имею право распоряжаться своей собственностью.
— Ты не посмеешь!
— Посмею. И еще, Лариса. Я сегодня подала заявление в управляющую компанию на разделение счетов. Со следующего месяца тебе будут приходить отдельные квитанции. Если не будешь платить — они отключат свет. А долг за наследство взыщут через суд, опишут твое имущество. Кстати, твой айфон последней модели вполне пойдет в счет уплаты.
В трубке повисла тишина. Я знала, что айфон для Ларисы важнее памяти предков. Это был ее рабочий инструмент для выхода в астрал... то есть в Инстаграм.
— Ты... ты чудовище, Лена.
— Я реалист, Лариса. У тебя три дня. Либо мы выходим на сделку с моим покупателем, и ты получаешь свои четыре миллиона двести тысяч, покупаешь жилье и живешь как человек. Либо мы вступаем в войну, в которой ты потеряешь всё, включая нервы, деньги и айфон. А жить будешь в клоповнике без света. Думай.
Я нажала отбой. Руки немного дрожали. Я ненавидела быть стервой. Мне хотелось печь пироги и выбирать шторы, а не угрожать родственникам судами. Но жизнь, к сожалению, не мелодрама на канале «Россия», тут за доброту часто выставляют счет.
Лариса думала два дня. За это время она успела выложить в соцсети десять сторис о том, как токсичные родственники отжимают у нее родовое имение, и собрать кучу сочувствующих комментариев. Но комментарии не оплачивают коммуналку.
На третий день она позвонила Вите.
— Ладно. Продаем. Но с одним условием.
— Каким? — насторожился муж.
— Я заберу люстру из большой комнаты. Она хрустальная, богемская.
Я услышала это (телефон был на громкой связи) и закатила глаза. Люстра была пыльным монстром с половиной отбитых висюлек, и проводка в ней была пожароопасной.
— Забирай, — крикнула я. — Хоть люстру, хоть унитаз.
Сделка прошла быстро. Покупатель даже не торговался, увидев энтузиазм в моих глазах.
В день передачи ключей мы с Ларисой встретились в пустой квартире. Грузчики уже вынесли «эпоху» на помойку. Квартира стояла гулкая, голая и удивительно светлая. Без нагромождения хлама стало видно, какие здесь высокие потолки и большие окна.
Лариса стояла с коробкой, в которой звякали хрустальные висюльки от люстры.
— А все-таки, Лена, ты все разрушила, — сказала она грустно. — Здесь мог быть такой проект...
Я посмотрела на свой счет в банковском приложении, где светилась приятная цифра с шестью нулями. Ипотека была погашена час назад.
— Лара, — сказала я примирительно. — Проект — это когда ты строишь. А когда ты сидишь на куче мусора и ждешь чуда — это не проект, это диагноз. Купи себе квартиру. Сделай там ремонт. И будь счастлива.
Она фыркнула, поправила свой эзотерический шарф и вышла, гордо неся коробку с останками люстры.
Я осталась одна. Прошла по комнатам. На подоконнике валялась забытая кем-то пуговица. Та самая, перламутровая.
Я взяла ее в руки. Покрутила. Красивая, черт возьми. И правда, костяная.
Сунула пуговицу в карман. Пусть будет. На память. В конце концов, я тоже немного сентиментальна. Но только в пределах разумного и только когда ипотека закрыта.
Я вышла из квартиры и с наслаждением захлопнула тяжелую дверь. Щелчок замка прозвучал как музыка. Музыка свободы и финансовой стабильности...
Счастье без ипотеки продлилось ровно сорок два дня.
В субботу утром я сидела на кухне, наслаждаясь тишиной и кофе из новой
кофемашины — моего подарка самой себе за пережитый стресс. Витя ушел в
магазин. Телефон мирно лежал на столе экраном вниз.
Идиллию нарушила вибрация. Сообщение от Ларисы.
Я поморщилась, но перевернула телефон. На экране светилась фотография.
Это было фото из какой-то антикварной лавки или ломбарда. На бархатной
подложке лежал тот самый плюшевый медведь с оторванным глазом, которого я лично чуть не запихнула в мусорный пакет, но Лариса в истерике вырвала
его у меня из рук.
Следом пришло второе сообщение. Текст, от которого у меня похолодело внутри и кофе встал поперек горла:
«Леночка, помнишь, ты говорила, что Мишка — это мусор? Я решила его почистить и нашла внутри, в опилках, зашитый сверток. Тетя Тома, оказывается, не просто так его хранила. Облигации 1982 года и... золотые монеты. Николаевские. Оценщик сказал — три миллиона. Минимум. Спасибо, что отдала мне "хлам". Вите я ничего не скажу, это же моя интуиция сработала, а не ваша. Целую!»
Я сидела, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Три
миллиона. В грязном медведе. Которого я сама, своими руками отдала ей,
лишь бы она заткнулась.
Но добил меня не медведь.
В этот же момент на экране высветился входящий звонок с незнакомого номера. Я механически нажала «Принять».
— Елена Сергеевна? — голос был мужской, жесткий и очень злой. Это был
покупатель нашей «сталинки». — Я надеюсь, вы не уехали из города? Потому
что полчаса назад, когда мы начали сносить перегородку в ванной, рухнул
стояк. Мы залили три этажа кипятком. Соседи снизу вызывают экспертизу,
говорят, там была незаконная перепланировка, о которой вы умолчали в
договоре. Готовьте адвоката, Елена. Сумма ущерба будет астрономическая.
Телефон выпал у меня из рук.
Лариса с золотом. Я с судом и потопом...