Сибирь, середина января 1978 года. Вековая тайга под тяжестью снега и сорокаградусного мороза замирает в ледяном безмолвии. Воздух звенит от холода, каждое дерево покрыто инеем, превратившим лес в хрустальный собор. Здесь, в пятистах километрах от ближайшего города, только ветер да редкие звери нарушают царящую вечность тишины.
Степан Игнатьевич Волков, лесничий с двадцатилетним стажем, объезжал отдаленные заимки в своём стареньком ГАЗ-66. В грузовике пахло бензином, махоркой и холодным железом. Он уже третий день был в пути, проверяя, не повадились ли браконьеры в запретные зоны.
Вечером, когда синие сумерки начали сливаться с ночью, Степан решил срезать путь через старую лесовозную дорогу. Шины с хрустом продавливали снежную целину. Внезапно грузовик чихнул и заглох. Степан вышел в пронизывающий холод. Попытки реанимировать двигатель ни к чему не привели.
Температура падала. В кабине стало холодно, как в ледяной гробнице. Степан знал: если заснёт, не проснётся. Оставив грузовик, он побрёл по едва заметной тропе, ведущей к одной из заброшенных заимок. Снег бил в лицо колючей пылью, мороз сковал лёгкие. Он шёл, уже почти теряя сознание, когда сквозь частокол пихт увидел жёлтый свет.
Это был не обычный охотничий домик, а крепкий пятистенок из лиственницы, с резными наличниками и высокой трубой, из которой валил густой дым. Степан, не раздумывая, толкнул тяжёлую дверь.
Тепло ударило в лицо, пахло хлебом, варёной картошкой и чем-то пряным, неуловимо знакомым. В центре стояла большая русская печь, в углу трещал радиоприёмник, передавая сквозь помехи какую-то забытую мелодию. На столе, покрытом вышитой скатертью, стояли миска с дымящейся ухой, чёрный хлеб и глиняный кувшин. Всё выглядело так, словно хозяин только что вышел.
— Кто здесь? — хрипло крикнул Степан.
Ответа не было. Окоченевшими пальцами он сбросил промёрзший тулуп, подошёл к печи и прижался к тёплой керамике. Тело пронзила мучительная боль отогревающихся конечностей. Усталость накрыла его волной. Решив, что хозяин скоро вернётся, Степан прилёг на топчан у стены и почти сразу провалился в тяжёлый сон.
Его разбудило чувство, знакомое каждому, кто долго жил в тайге — ощущение пристального чужого взгляда. Степан открыл глаза. В избе горела одна керосиновая лампа, отбрасывая пляшущие тени. На табурете у стола сидел мужчина.
Он выглядел крепким, лет пятидесяти, с широкими плечами и руками, привыкшими к труду. Лицо было обычным — загорелым, с морщинами у глаз. Но глаза... Они были слишком светлыми, почти прозрачными, как кварц, и в них было что-то неподвижное, немигающее. Взгляд этот пронизывал насквозь, словно видел не тело, а то, что прячется под кожей.
— Отогрелся, путник? — голос был низким, спокойным, без эмоций.
Степан поднялся. — Да, спасибо. Вы — хозяин?
Мужчина кивнул. — Тимофей. Редко ко мне заходят. Особенно зимой. Судьба, видно, привела.
— Машина заглохла. Я лесничий, объезжал заимки. Если можно, переночую, утром пешком дойду до Сосновки.
Тимофей молча встал, подошёл к плите, налил в жестяную кружку чаю из самовара. — Ужинать будешь? Готово уже.
Они сели за стол. Уха была из свежей рыбы, с душистыми травами. Степан ел молча, чувствуя на себе неотрывный взгляд хозяина. В избе было слишком чисто, слишком аккуратно для одинокого таёжника. На полках стояли книги в кожаных переплётах, странные инструменты из латуни и тёмного дерева, склянки с непонятными веществами.
— Ты удивился, что дом тёплый, — сказал вдруг Тимофей. — Я знал, что придёшь. Видел во сне.
Степан насторожился. — Как это?
— У меня есть книга, — произнёс Тимофей, и его глаза вспыхнули внутренним светом. — Книга обо всём на свете. От алхимии до врачевания, от звёзд до глубин земли. Там ответы на все вопросы.
Он встал, подошёл к тяжёлому сундуку у печи, достал фолиант в переплёте из тёмной, почти чёрной кожи с тиснением, похожим на сплетение корней и вен. Книга казалась древней, но в прекрасном состоянии.
Степан вспомнил отца, который уже год мучился от непонятной болезни, от которой никто не мог найти лекарства. Глаза его загорелись. — Можно... можно взглянуть? У меня отец болеет...
Тимофей медленно улыбнулся. Улыбка не добралась до его странных глаз. — Можно. Но не просто так. Любая мудрость имеет цену. Давай сыграем. Я загадаю тебе три загадки. Если отгадаешь — книга твоя. Если нет... останешься здесь, помогать мне по хозяйству.
Последние слова были сказаны слишком тихо, но в них прозвучала сталь.
Степан почувствовал ледяную струйку страха, пробежавшую по спине. Но мысль об отце, о возможности спасти его, пересилила. Он кивнул.
Тимофей откинулся на спинку стула, сложил руки. Глаза его стали казаться ещё светлее.
— Первая. Что на земле всего сильнее, крепче камня, твёрже стали? Что царей с престолов рушит и дворцы в песок стирает? Что леса в болота превращает, а горы в равнины?
Степан думал недолго. В тайге он слишком часто видел, как время меняет всё. — Время.
Тимофей кивнул, без одобрения, просто как констатацию. — Правильно. Вторая. Что человек боится больше смерти? Мёртвые этим питаются, а живые, попробовав, умирают.
Это было сложнее. Степан перебирал в уме возможные ответы. Яд? Нет, мёртвые им не питаются. Страх? Но это абстракция. Он вспомнил рассказ деда, старого верующего, говорившего: «Смерти не бойся, бойся жить без смысла, в пустоте». И вдруг понял.
— Ничто. Пустота. Небытие.
На лице Тимофея впервые появилось выражение, похожее на интерес. — Да. Ничто. Третья. Что ходит утром на четырёх ногах, днём — на двух, а вечером — на трёх? И почему это происходит?
Степан почти улыбнулся. Эту загадку он знал с детства. — Человек. Утром жизни, в младенчестве, он ползает на четвереньках. Днём, в зрелости, ходит на двух. Вечером, в старости, опирается на посох — вот и третья нога.
Он сделал паузу, глядя на неподвижное лицо хозяина, и добавил то, что чувствовал сам: — Потому что идёт цикл. Раньше верили, что есть жизнь после смерти. Утро — младенец, день — зрелый человек, вечер — старик. Ночь — смерть. Цикл завершён. А с утра... с утра всё начинается заново.
В избе воцарилась тишина. Треск поленьев в печи звучал оглушительно громко.
Тимофей медленно поднялся. Его тень на стене изогнулась неестественно, словно жила собственной жизнью. — Ты отгадал. Все три. Книга твоя.
Но Степан не протянул руку. Что-то щёлкнуло в его сознании. Он посмотрел на глаза Тимофея — прозрачные, немигающие. На идеальный порядок в доме, стоящем в глухой тайге. На горячую еду, которая ждала его. На загадки, которые были не просто загадками, а проверкой понимания самых основ бытия.
И на ответы. Время. Ничто. Цикл.
Он вспомнил местные легенды, которые всегда считал сказками. О Хранителе, старом духе тайги, который собирает знания и предлагает их путникам. Но цена... цена всегда была одна.
— Ты не человек, — тихо сказал Степан.
Тимофей замер. Улыбка сползла с его лица, оставив пустое, безжизненное выражение. — Что?
— Ты не человек, — повторил Степан, отступая к двери. — Ты что-то другое. И книга... она не просто книга. Это ловушка.
Глаза Тимофея потемнели, стали глубокими, как колодцы. Воздух в избе сгустился, запахло прелой листвой и старой землёй. — Мудрость требует жертвы, Степан. Знание — это не просто слова на бумаге. Чтобы получить ответы, нужно стать частью вечного цикла. Остаться здесь. Со мной.
Степан рванул дверь. На улице всё так же стоял лютый мороз, сияли звёзды. Он бросился бежать, не оглядываясь, чувствуя, как из избы тянется за ним что-то тяжёлое, невидимое.
Он бежал по снегу, падал, поднимался, кровь стучала в висках. За спиной не было ни звука, но чувство преследования росло. Воздух вокруг начал мерцать, деревья склонялись, пытаясь преградить путь. Степан понимал — он бежит не просто по лесу. Он бежит по грани между мирами.
Внезапно перед ним возникла знакомая поляна — и его грузовик. Машина стояла ровно, колёса на твёрдом снегу. Он вскочил в кабину, дрожащими руками повернул ключ. Двигатель завёлся с первого раза.
Когда он выезжал на основную дорогу, в последний раз взглянул в зеркало заднего вида. На опушке, в свете фар, стоял Тимофей. И не один. Рядом с ним виднелись другие фигуры — расплывчатые, полупрозрачные. Те, кто не отгадал загадки. Те, кто остался «помогать по хозяйству». Навсегда.
Степан добрался до Сосновки на рассвете. Он никому не рассказал о случившемся — кто бы поверил? Отца он так и не спас, старик умер весной. Но иногда, особенно в морозные ночи, Степан просыпается от чувства, что за окном кто-то стоит. И видит во сне книгу в кожаном переплёте, которая ждёт своего следующего читателя. А в ушах звучит спокойный голос:
«Любая мудрость имеет цену. Время, ничто, цикл. Всё повторяется. И я жду. Всегда жду».
И он знает, что однажды, может быть, через годы, другой путник, замерзающий в тайге, увидит в темноте жёлтый свет окна. И войдёт в тёплый дом, где на столе будет дымиться уха. И встретит хозяина с прозрачными глазами.
И цикл начнётся снова.