В низкой горнице пахло топленым воском, ладаном и сладким, пьянящим духом медовухи. Дубовые плахи потолка нависали низко, словно напоминая: здесь, в этих стенах, всё решается по старине, по Домострою, и воля родительская тяжелее свинца.
Алексей, младший сын боярина Стрешнева, стоял посреди комнаты и чувствовал, как по спине, под дорогим синим кафтаном, течет холодная капля пота. Кафтан был новым, с золотыми петлицами, сшитый специально к этому дню, но сидел он на юноше как чужой. Воротник, жесткий и высокий, натирал шею, заставляя держать голову неестественно прямо.
— Ну, что замер, сокол ясный? — прогудел над ухом дядька в красной ферязи, оглаживая густую бороду. — Чай, не на казнь ведут, а под венец!
Гости одобрительно загудели, кто-то прыснул в кулак. Алексей лишь судорожно сглотнул. Ему было семнадцать. Книги читать, да с соколами охотиться — вот и вся его наука. А тут — женитьба. Да на ком! На дочери купца Скрипина, о богатстве которого по всей Москве легенды ходили, равно как и о суровом нраве.
Дверь, обитая войлоком, скрипнула. Разговоры стихли.
В горницу вплыла сваха — Акулина Савишна. Лицо румяное, довольное, глаза хитрые, как у лисицы. Несмотря на жару в помещении, она была в богатой шубе с меховой оторочкой — пусть видят достаток. А следом за ней, шурша тяжелой парчой, вели ее.
Марьюшка.
Алексей скосил глаза, боясь повернуть голову. Невеста казалась видением из золота и шелка. Длинная фата скрывала лицо, оставляя на виду лишь опущенные долу глаза да бледные, крепко сжатые губы. Она ступала по пестрому персидскому ковру осторожно, словно по тонкому льду. Руки её, унизанные перстнями, теребили край рукава.
— Вот, принимай товар, купец, — елейным голосом пропела сваха, останавливаясь напротив жениха и указывая широким жестом на девушку. — Уж такая лебедушка, уж такая рукодельница! Коса — в руку толщиной, нрав — тише воды.
Алексей чувствовал на себе десятки взглядов. Отец смотрел сурово из угла, проверяя, не осрамит ли сын род робостью. Дядьки и тетки перешептывались, оценивая наряд невесты: сколько жемчуга на кике, хорош ли бархат на душегрее.
Юноша сделал шаг вперед. Ноги были ватными. Ему казалось, что он сейчас наступит на подол своего длинного кафтана и рухнет прямо в ноги этой незнакомой девушке, с которой ему предстояло прожить всю жизнь.
— Здравствуй Марья Гавриловна, — выдавил он, и голос предательски дрогнул, сорвавшись на юношеский фальцет.
Кто-то из гостей в дверях, уже успевший приложиться к ендове с вином, громко хмыкнул. Дядька в красном толкнул Алексея локтем в бок:
— Смелее, Лешка! Глянь, как зарделась!
Марья действительно чуть подняла голову. Из-под тяжелого убора на него взглянули глаза — большие, испуганные, серо-голубые. В них не было надменности, о которой он боялся думать, зная её отца. В них была та же мольба и та же растерянность, что и у него самого. Она была всего лишь ребенком, которого нарядили в куклу и выставили напоказ.
Этот мимолетный взгляд вдруг придал Алексею сил. Он выпрямился, расправил плечи, стараясь казаться старше. Ему вдруг захотелось не сбежать, а заслонить её собой от этих липких взглядов, от шума, от духоты, от громогласной свахи.
— Люба, — неожиданно твердо сказал он, глядя не на гостей, а только на неё.
Сваха всплеснула руками:
— А то как же! Совет да любовь!
Грянул хор голосов. Кто-то уже тащил поднос с караваем, кто-то разливал вина. В углу звенела посуда — видимо, зацепили ногой расписной кувшин.
Алексей осторожно протянул руку. Марья, помедлив секунду, вложила в его ладонь свои пальцы — холодные и дрожащие. Он сжал их, стараясь передать ей без слов: «Ничего. Перетерпим. Стерпится — слюбится».
За окном занимался морозный вечер XVII века, суровый и непредсказуемый, но здесь, на пестром ковре, двое молодых людей делали первый шаг в свою общую, неизвестную пока судьбу.
Если интересно, прошу поддержать лайком, комментарием, перепостом, и даже может быть подпиской! Не забудьте включить колокольчик с уведомлениями! Буду благодарен!