Вот так она и лечила. Не молитвами, а встряской. Не заговорами, а прыжком в самую сердцевину страх. Она не боялась заглядывать в пропасть и сбрасывать туда то, что отжило. Потому что знала: чтобы слово родилось свободным, надо сначала разбить ту клетку, в которой оно задыхалось. Даже если для этого потребуется бешеная телега и три взмыленных коня. Как то ночью, когда сон на деревне был густ и неподвижен, как кисель, приехали за ней. Били в оконницу, и голос был сдавленный, перепуганный : "Василиса! Роженица спасать!". Роженица, молодая жена кузнеца, уже вторые сутки мучилась, не могла разродиться. Повитуха местная руки развела, головой тресет - не выходит и всё тут, ребёнок словно зацепился за край света и не идёт в наш.
Василиса, не раздумывая, накинула платок на плечи.
В избе кузнеца воздух был тяжёлый, пропитанный болью и страхом. Роженица, Матрена, лежала, вся измученная, сырая от пота, будто её из реки вытащили после долгой борьбы с водоворотом. Силы её покидали, глаза смотрели в потолок тускло, без надежды. Казалось, сама жизнь из неё утекала в эту липкую, тёмную тишину.
Василиса постояла на пороге, выбирая в себя атмосферу боли. Потом твёрдо сказала, нарушая шепот и молитвы старух:
- Не здесь. Все отсюда - в баню. Несите её
В бане, топившейся с вечера, ещё держался жаркий, плотный дух. Пахло дымом, веником и чем то древним, первозданным. Василиса велела положить женщину на полок. Сама же нагрела из печи горсть горячих, не догоревших углей в старый чугунок. Отблески багровые прыгали на её лице, делая его похожим на лик иконы в огне.
Она сама была не рожавшая. Но в ней было понимание. Понимание земли, которая принимает в себя сеия и вынашивает плод. Понимание воды, что пробивает себе путь к свету сквозь любые преграды. И её хвост, скрытый под юбкой, не дёргал я от волнения, а тянулся, как стержень, к земле под полом бани, ища опоры и силы.
Василиса поставила чугунок с углями в угол, и они зашипели, когда она плеснула на них настроем полыни- горьким, прочищающим. Дымок потянулся, острый и зелёный.
- Слушай, - сказала она Матрене, не повышая голоса.
- Ты не Кузнечиха сейчас
Ты - земля. Тяжолая, теплая, влажная. И в тебе - ручеек. Он должен пробиться. Не борись с ним. Пропусти его. Дай ему течь.
Она положила свои прохладные руки на огромный, каменный живот. Закрыла глаза. И не молилась, а слушала. Не ушами, чем то иным.
Она чувствовала устало, перепуганное биение сердце матери и настойчивый, но потеренный ритм маленького сердца внутри. Они бились не в лад, сбивпя друг друга.
Василиса начала говорить, не заговор, а историю. Про реку, что течёт из тёмного леса, петляет по луга, упирается в скалу, но находит щель и вырывается на волю солнечным родником. Голос её был монотонный, как журчание воды. Пальцы её едва касались живота, будто направляясь невидимые потоки.
- Сейчас, - выдохнула она. - Ручеек, на поворот.
И случилось. Как будто плотина внутри треснула от её слови прикосновения. Матрена вскрикнула - не от боли, а от мощи, хлынувшие через неё стихии.
И через мгновение воздух банный наполнился новым звуком - яростным, живым, очищающий криком новорождённого.
Василиса отпустила, вытерла лоб. Угли в углу догорали, выбрасывпя последние искры. Она посмотрела на устало, но уже сияющее лицо матери и на сморщенное личико сына кузнеца.
--Всё, - просто сказала она. Приняла земля. Выпустила родник. Теперь отдыхай.
Она вышла из бани на рассветный хрустящие холод. Усталость свалила с ног, но внутри пело тихое, глубокое удовлетворение. Она не вытряхивала страх на этот раз. Она была повитухой самой жизни, помогая ей совершать самый древний, самый важный прорыв из тьмы в свет. Просто потому, что понимала.
( продолжение следует)