Обратный отсчёт: За 7 дней до дня рождения
День 7. Понедельник.
Завтрак пахнет подгоревшим тостом. Я не успела уследить. Андрей ставит чашку на стол так, что брызги чёрного кофе пачкают свежую, крахмальную скатерть.
— Ну вот, — говорит он, не глядя на меня. — День начинается.
Его взгляд скользит по кухне, по мне, по тарелкам. Оценивающий, холодный. Как будто я — неудавшийся проект, в который вложили деньги, а отдачи нет.
— Прости, — автоматически говорю я, хватаю тряпку. — Сейчас вытру.
— Не надо, — он отстраняет мою руку. — Всё равно не отстирается. Как и всё в этом доме. Засаленное, потёртое.
Настя, наша девятилетняя дочь, притихла над тарелкой с кашей. Она научилась не шевелиться, когда папа в таком настроении.
— Паша звонил, — говорю я, пытаясь сменить пластинку. — Спрашивает, приедем ли на дачу в субботу. У них шашлыки.
Андрей фыркает.
— Паша. У него дача. А у нас что? Квартира в хрущёвке, которую мы двадцать лет «улучшаем». Он жить умеет. А мы… — он не договорил, но смысл висит в воздухе, густой, как запах гари.
«Мы» — это я. Это я не умею жить. Не умею «красиво».
Я шью на дому. Платья, юбки, перешиваю, ремонтирую. В месяц выходит тридцать, тридцать пять тысяч. Если повезёт. Андрей — директор автосервиса. Его доход — моя тайна. Он говорит: «Хватает». Но на что хватает — тоже его тайна. Я веду домашнюю бухгалтерию, но крупные суммы проходят мимо меня. «Не твоё дело, Лида. Ты с деньгами не дружишь».
Моя вина, моя глупость в том, что я поверила в эту сказку. Поверила, что если буду стараться, экономить, вылизывать каждую полоску в этой трёшке, он увидит. Оценит. Что я — не обуза. Что наш дом — не «засаленный», а уютный. Что я — не потрёпанная вещь.
Но чем больше я старалась, тем прозрачнее становилась. Как дешёвая занавеска, выгоревшая на солнце.
— В субботу не смогу, — бросает Андрей, доедая тост. — Работа.
— В субботу же твой день рождения, — тихо напоминаю я. Мы договорились отметить здесь, скромно. Я уже купила продукты, заказала торт.
— А, — говорит он, и в его глазах мелькает что-то похожее на раздражение. — Ну, отметим. Только без твоих родственников, ладно? Без этих… разговоров за жизнь.
Мои родственники — это мама, которая живёт в соседнем районе на пенсию, и сестра-учительница. Они не умеют жить «красиво». Они просто живут.
— Хорошо, — говорю я. — Без них.
Он встаёт, берёт ключи от новенького «Креты». Купил в кредит три месяца назад. «Для статуса, Лида. Не поймёшь».
— Вечером не жди. Совещание.
Он уходит, не поцеловав, не обняв. Дверь закрывается с тихим щелчком. Таким окончательным.
Настя выдыхает.
— Мам, а почему папа всегда злой?
Я подхожу, глажу её по волосам.
— Он не злой, зайка. Он устаёт на работе.
— А мы с тобой не устаём?
Я смотрю на её серьёзные глаза. Устаём. Я — от бесконечной беготни между машинкой, плитой и уроками. Она — от необходимости быть тише воды.
— Устаём. Но мы же команда, правда?
Она кивает не очень уверенно.
Команда. Мы с Андреем когда-то тоже были командой. Пятнадцать лет назад. Он — начинающий механик, я — ученица швеи. Жили в общаге, грелись одной плиткой, мечтали о своей квартире. Он говорил: «Вырвемся, Лидка. Будем жить красиво». А я верила. Верила в его сильные руки, в его упрямый подбородок. В то, что он прорвётся.
Он прорвался. А я осталась там, в общаге, с мечтами о «красивой жизни», которые постепенно съёжились до размеров чистой кухни и оплаченной вовремя квартплаты.
Мой телефон тихо вибрирует. Сообщение от сестры, Кати: «Как ты? Он опять?»
Я пишу: «Всё нормально. Работает много».
Она отвечает смайликом с поднятой бровью. Она не верит. И правильно делает.
Я отправляю Настю в школу, принимаюсь за заказ — свадебное платье. Невеста хочет много кружева и блёсток. Я считаю метры, прикидываю стоимость. Мои руки делают это автоматически. А голова считает другие цифры. До зарплаты Андрея — десять дней. У меня на карте — восемь тысяч. Из них пять — за этот заказ, который я должна сдать в пятницу. Три тысячи — на продукты до конца недели. Торт на день рождения я уже оплатила — две тысячи из прошлых заработков.
Я не жалуюсь. Я приспособилась. У меня есть тайный счёт, вернее, конверт. В старом томе «Войны и мира» на верхней полке. Туда я складываю мелкие купюры, которые остаются от сдачи, неучтённые五百 рублей за срочный ремонт. За три года набралось сорок семь тысяч. Мой фонд «чёрного дня». Моя маленькая, никому не известная сила.
Сила бегства. Потому что о мести я не думала. Только о том, чтобы однажды собрать вещи, взять Настю и уйти. Куда — не знала. На что жить — тоже. Сорок семь тысяч — это два, может, три месяца аренды самой дешёвой однушки на окраине. Если найти работу. А я — швея сорока трёх лет без диплома. Мои клиенты — подруги, соседки, сарафанное радио. Это не стабильно.
Поэтому конверт лежит в книге. А я шью кружево и блёстки для чужого счастья.
День 6. Вторник.
Андрей вернулся поздно. Пахло дорогим табаком и незнакомыми духами. Не теми, что я иногда покупаю в «Фикспрайсе» по акции.
— Где был? — спросила я, подавая ему тарелку с гречкой и котлетой, которые три часа томились в духовке.
— Деловые переговоры, — бросил он, уткнувшись в телефон. — Ты бы не поняла.
Он почти ничего не ел. Отодвинул тарелку.
— Готовишь как для общепита. Безвкусно.
— Я старалась, — сорвалось у меня.
— Старалась? — он поднял на меня глаза. В них не было злости. Была усталая презрительность. — Лида, посмотри на себя. Ты в этом… халате. Вечно в нём. Волосы пучком. Ты когда последний раз в салон красилась? Ну, не в парикмахерскую за триста рублей, а в нормальный салон?
Меня будто окатили ледяной водой. Я посмотрела на свои руки. Пальцы с мелкими порезами и следами от иголок. На халат, купленный пять лет назад на распродаже.
— У меня нет времени, — прошептала я. — И денег.
— Вот именно, — сказал он, и это прозвучало как приговор. — Нет ни времени, ни денег. Ни желания. Ты застряла. А я — нет.
Он встал и ушёл в спальню. Дверь не захлопнул. Но ощущение было, будто между нами упал тяжёлый железный занавес.
Я стояла у раковины, смотрела на свою гречневую «безвкусицу» и думала: а что, если он прав? Что если я и вправду застряла? Превратилась в серую, удобную тень, которая стирает, готовит и молчит?
Но ведь это был наш общий выбор. Вернее, его. «Не надо тебе работать в ателье, Лида. Сиди дома, занимайся Настей. Будущее — за моим сервисом». И я согласилась. Потому что верила. Потому что тогда он смотрел на меня иначе.
День 5. Среда.
Клиентка пришла на примерку платья. Молодая, сияющая. Вертелась перед зеркалом.
— Ой, Лидия Петровна, это просто сказка! Вы волшебница!
Я улыбалась, поправляла складки. Её счастье было таким ярким, таким чужим. Она ушла, оставив в воздухе лёгкий шлейф духов и обещание порекомендовать меня подругам.
Зазвонил домашний. Мама.
— Лид, как ты? Андрей дома?
— На работе, мам.
Пауза. Я знала, о чём она хочет спросить. Но не спрашивает. Боится поставить меня в неловкое положение. Боится услышать правду, которую и так знает.
— Приезжай как-нибудь с Настей. Пирогов напеку.
— Обязательно, мам.
— Он… — мама запнулась. — Он на день рождения что планирует?
— Ничего особого. Отметим дома.
— А… а она будет?
Я замерла.
— Кто?
— Ну… — мама понизила голос. — Я вчера видела его. В центре. В том новом ресторане, стеклянном. Он был не один. С женщиной. Молодой. Красиво одетой.
В ушах зашумело. Я прислонилась лбом к холодному стеклу балконной двери.
— Может, коллега, мама.
— За руку держал, Лидка. И смеялся. Так, как давно не смеётся с тобой.
Я закрыла глаза. Так вот откуда запах чужих духов. Деловые переговоры.
— Ладно, мам. Спасибо, что предупредила.
— Ты что будешь делать?
Что я буду делать? Устрою сцену? Брошусь с вопросами? Он только посмотрит на меня своими холодными глазами и скажет: «Ты ревнуешь? Кому? Посмотри на себя». И будет прав. В его мире красивых ресторанов и дорогих машин мне нет места.
— Ничего, мама. У меня работа.
После звонка я села на кухонный стул и долго сидела, глядя в одну точку. Не плакала. Слёзы закончились года два назад. Тогда, когда он впервые не пришёл ночевать, сославшись на «аврал». Я плакала тогда. А он сказал: «Хватит истерик. Взрослая женщина, а ведёшь себя как девочка».
Я встала, подошла к книжному шкафу. Достала том «Войны и мира». Конверт был на месте. Я пересчитала деньги. Сорок семь тысяч пятьсот. Я положила их обратно. Это не деньги для войны. Это деньги для бегства. А я ещё не готова бежать.
Но что-то внутри, тихое и упрямое, начало шевелиться. Не щёлкнуло. Не сломалось. Просто выпрямилось. И спросило: «До каких пор?»
День 4. Четверг.
Андрей объявил, что в субботу, в день рождения, к нам приедут гости.
— Какие гости? — удивилась я. — Ты же сказал, без родственников.
— Не родственники. Коллеги. Партнёры. Человек пять. Надо произвести впечатление, Лида. Так что приготовь что-нибудь… — он окинул меня взглядом, — презентабельное. Не эту твою гречку-пюреху. Канапе там, закуски. И вино купи. Хорошее. Не то кислятину, что ты обычно берёшь.
У меня сжалось сердце. Мои скромные запасы, мои две тысячи на торт — этого не хватит. Да и кухня наша, наскоро отремонтированная пять лет назад, не для «презентабельных» гостей.
— Андрей, у меня нет денег на дорогие закуски и вино. И… я не умею готовить канапе.
— Научишься, — отрезал он. — Деньги я дам. Завтра. Только, смотри, не позорь меня.
Он дал мне пять тысяч. На «не позорь». Я взяла деньги, и они обожгли пальцы, как лёд.
Весь четверг я провела в магазинах, выбирая «презентабельные» продукты. Сыр, оливки, креветки, слабосолёный лосось. Вино взяла за полторы тысячи — самое дорогое, на что хватило смелости. Торт дополнила эклерами из кулинарии. Дома перерыла интернет в поисках рецептов. Настя помогала, вырезая из огурцов «лодочки».
— Мам, папа будет доволен? — спросила она.
Я посмотрела на её старательное личико.
— Наверное, зайка. Наверное.
Но я знала — нет. Не будет. Потому что проблема не в огурцах. Проблема во мне. В этой квартире. В нашей жизни, которую он перерос.
Перед сном я позвонила Кате.
— Он приводит гостей. Хочет произвести впечатление.
— На кого? — язвительно спросила сестра. — На ту свою «коллегу»?
— Может, и на неё, — тихо сказала я.
— Лид, ты что, будешь это терпеть? Прислуживать им? Ты же всё понимаешь!
Что я понимала? Я понимала, что завтрашний вечер будет для меня пыткой. Понимала, что он, скорее всего, приведёт её. Или будет на неё поглядывать в телефон. Понимала, что мои канапе и полуторатысячное вино — это жалкая пародия на ту «красивую жизнь», к которой он рвётся.
— У меня нет выбора, Кать.
— Выбор есть всегда. Уйди. Хотя бы на время. Приезжай ко мне.
— С Настей? В твою однушку? Ты же сама с двумя детьми на съёме. Нет, — я покачала головой, хотя она меня не видела. — Я не могу.
Я не могу, потому что боюсь. Боюсь неизвестности. Боються, что не потяну одну. Боюсь, что Настя будет страдать. Боюсь оказаться той самой «старой и никому не нужной», которой, возможно, уже и являюсь.
Моя слабость — не отсутствие характера. Моя слабость — этот страх. Глубокий, въевшийся, как ржавчина. Страх начать с нуля в сорок три года.
День 3. Пятница.
Утром Андрей выглядел оживлённым. Даже похвалил кофе.
— Сегодня важный день, — сказал он, поправляя галстук в зеркале прихожей. — Заключаем крупный контракт. Если всё пройдёт, сервис выйдет на новый уровень.
Я стояла рядом, держа его портфель. Как секретарша. Как прислуга.
— Поздравляю, — сказала я.
Он повернулся, посмотрел на меня. Взгляд был рассеянным, будто он видел сквозь меня.
— Да, спасибо. Кстати, завтра вечером будь… в форме. Надень что-нибудь… ну, не этот халат.
— У меня есть чёрное платье, — неуверенно сказала я.
Он поморщился.
— То, что ты носила на юбилей твоей мамы? Лида, оно из прошлого века. Ладно, — махнул он рукой. — Главное, чтобы еда была на уровне.
Он ушёл. Я отнесла готовое свадебное платье невесте, получила пять тысяч. Прямо на улице пересчитала, отложила две в конверт в сумке. Остальные — на дополнительные продукты к завтрашнему вечеру.
По дороге домой зашла в недорогой магазин одежды. Посмотрела на платья. Цены от двух до пяти тысяч. Я примерила одно, синее. Оно сидело неплохо. Но я увидела в зеркале не «презентабельную» хозяйку, а уставшую женщину в слишком ярком для неё платье. Я повесила его обратно.
Выйдя на улицу, я вдруг осознала, что иду мимо автосервиса Андрея. «Стар-Моторс». Вывеска новая, стильная. Я никогда там не была. Он не любил, когда я «заглядываю на работу». Говорил, отвлекаю.
Я остановилась. Что-то потянуло меня зайти. Не как жена. Как клиент. Просто посмотреть.
Внутри пахло резиной, маслом и кофе. Был просторный зал ожидания с диванчиками, кофемашиной. За стойкой сидела девушка с идеальным маникюром и приветливой улыбкой.
— Здравствуйте! Чем могу помочь?
— Я… просто посмотреть, — смущённо сказала я. — У меня машина… старенькая.
— Конечно! — девушка протянула мне буклет. — У нас как раз акция на комплексное ТО. Можете ознакомиться.
Я взяла буклет, машинально листая его. Взгляд упал на стену за её спиной. Там висели несколько экранов. На них — виды из камер наблюдения: въезд, цех, коридоры.
— У вас везде камеры? — спросила я.
— Да, — кивнула девушка. — Безопасность. И для клиентов удобно — можно онлайн наблюдать за ремонтом своей машины. У Андрея Александровича, нашего директора, всё продумано.
Андрей Александровича. Не Андрей. Не мой муж. Директор.
Мой взгляд зацепился за один из экранов. Там был вид на кабинет. Большой стол, кожаное кресло. И на столе — фотография в рамке. Я пригляделась. На фото была не я. И не Настя. Молодая женщина на фоне моря. Узнавать её я не стала. Не хотела.
— Спасибо, — пробормотала я, отступая к выходу. — Я подумаю.
— Хорошего дня! — донеслось мне вслед.
На улице я глубоко вдохнула. Так вот она, его «красивая жизнь». Стильный офис, улыбчивые сотрудницы, фотография неизвестной женщины на столе. И камеры, которые всё фиксируют.
Мысль мелькнула странная, зыбкая. Но я отогнала её. Камеры. Это же его территория. Его контроль. Какая от них может быть польза мне?
День 2. Суббота, утро.
Я проснулась от того, что Андрей уже бодрствовал. Он стоял у окна, говорил по телефону. Голос был мягким, таким, каким он не разговаривал со мной уже лет пять.
— Да, конечно… Не волнуйся… Всё будет отлично. Увидимся вечером.
Он положил трубку, увидел, что я не сплю.
— Ты чего? — спросил он без особой теплоты.
— Ничего. Кто звонил?
— Дело, — отрезал он. — Вставай, нужно ещё многое сделать.
Весь день прошёл в подготовке. Я нарезала, мариновала, украшала. Настя пыталась помочь, но я попросила её пойти погулять. Не хотела, чтобы она видела моё напряжение.
К пяти часам я надела своё старое чёрное платье. Попыталась сделать макияж. Вышло не очень. Я выглядела как старая кукла, которую нарядили для последнего выступления.
В половине шестого начали звонить в домофон. Гости.
Пришли две пары. Мужчины — коллеги Андрея, солидные, в дорогих часах. Женщины — ухоженные, в модных платьях, с лёгким налётом снисходительности в глазах, когда осматривали нашу квартиру. Андрей встречал их как хозяин галереи, представляя нашу жизнь как некий «милый, уютный проект».
— Лида у меня — мастерица на все руки, — говорил он, похлопывая меня по плечу. Жест был собственнический, но без нежности. Как будто он хвастался функциональным бытовым прибором. — И дом содержит в идеале.
Я улыбалась, разносила тарелки с канапе. Мои руки слегка дрожали. Я ловила на себе взгляды женщин. Они смотрели на моё платье, на неумелый макияж, и в их глазах читалось: «Бедняжка. Не потянула».
Андрей был оживлён, шутил, разливал вино. Но его взгляд постоянно скользил к входной двери. Он ждал кого-то.
И он дождался.
В семь тридцать раздался звонок. Андрей бросился открывать так стремительно, что все замолчали.
В дверях стояла она.
Молодая. Лет двадцати семи, не больше. В элегантном платье-футляре песочного цвета, с безупречной стрижкой и сумкой, которая, я знала, стоила как полмоей годовой «зарплаты». Она улыбалась той уверенной, спокойной улыбкой, которая бывает у людей, знающих себе цену.
— Простите, что опоздала, пробки! — голос у неё был звонкий, приятный.
— Да брось, Алина, мы только начинаем! — Андрей взял её за локоть, ввёл в комнату. Его лицо светилось. Таким я его не видела давно. — Знакомьтесь, это Алина Сергеевна, наш новый партнёр по рекламе. Гениальный специалист!
Он представил её всем, кроме меня. Как будто я была частью интерьера. Шкафом. Или той самой засаленной скатертью.
Алина окинула комнату одним лёгким взглядом, кивнула гостям, и её взгляд на секунду задержался на мне. В нём не было ни злорадства, ни презрения. Было любопытство. И… жалость. Меня передёрнуло.
Вечер покатился дальше. Андрей не отходил от Алины. Смеялся её шуткам, подливал вино, ловил каждый взгляд. Гости переглядывались. Женщины стали смотреть на меня уже не с снисхождением, а с откровенным сочувствием. Мужчины старались не смотреть вообще.
Я превратилась в призрак. Автоматически убирала пустые тарелки, подносила новые закуски. Мне казалось, все видят, как горит моё лицо, как немеют руки. Но никто не смотрел. Я стала невидимкой в собственном доме.
Настя вышла из своей комнаты поздороваться. Андрей представил её рассеянно: «Моя дочь». Алина улыбнулась ей сладкой, неискренней улыбкой: «Какая милая». Настя молча посмотрела на неё, на отца, и ушла обратно. Дверь закрылась тихо, но для меня это прозвучало как выстрел.
И вот, когда вино уже развязало языки, когда разговор зашёл об успехах, деньгах, «красивой жизни», Андрей встал. Он был на взводе, сиял.
— Друзья, хочу сказать тост! — он поднял бокал. — За успех! За то, чтобы всё в жизни было… красиво. Эстетично. Чтобы люди умели не просто существовать, а жить. Наслаждаться каждым моментом!
Все подняли бокалы. Я стояла в дверях кухни, с пустым подносом.
— И я хочу сделать признание, — продолжал Андрей, и его взгляд нашёл Алину. Она смотрела на него, слегка склонив голову. — Иногда, чтобы понять, как надо жить, нужно встретить человека, который это умеет. Который показывает тебе, что жизнь — это не быт, не рутина. Это искусство.
В комнате повисла тишина. Все замерли.
— Андрей, — тихо сказал один из его коллег, кивнув в мою сторону.
Но Андрей не услышал. Или не захотел слышать.
— Поэтому, — он сделал паузу для драматизма, — я хочу сказать. Лида.
Он повернулся ко мне. В его глазах не было ненависти. Было облегчение. Как будто он скинул тяжёлый груз.
— Я ухожу. Не хочу больше этой серости. Этой вечной экономии, этих разговоров о скидках и квартплате. Я ухожу к той, кто умеет жить красиво.
Он посмотрел на Алину. Она не смутилась. Только чуть приподняла бровь, как будто наблюдала за интересным спектаклем.
В комнате стояла гробовая тишина. Все смотрели то на него, то на меня. Я чувствовала на себе эти взгляды — колючие, неловкие, жадные до чужой драмы.
Я не упала. Не закричала. Не бросила в него поднос. Я просто стояла. Смотрела на этого человека, с которым прожила пятнадцать лет. Родила дочь. Делила одну плитку в общаге. И теперь он говорил это. При всех. При своей… новой «красивой» партнёрше.
Он ждал моей реакции. Истерики? Слёз? Униженной просьбы остаться?
Я медленно поставила поднос на комод. Выпрямилась. Посмотрела ему прямо в глаза. Мой голос, когда я заговорила, был тихим, но чётким. Без дрожи.
— Хорошо, Андрей. Уходи.
Он слегка оторопел. Видимо, ожидал другого.
— Всё? — не удержался он.
— Всё, — сказала я. — Только завтра. Сейчас гости. И Настя дома.
В его глазах мелькнуло что-то похожее на досаду. Он хотел эффектного финала, а получил… спокойное согласие.
— Ладно, — буркнул он. — Завтра поговорим.
Вечеринка, естественно, на этом закончилась. Гости стали поспешно собираться, бормоча неловкие «спасибо», «всего хорошего». Алина вышла первой, даже не попрощавшись со мной. Андрей провожал их всех в прихожей.
Я осталась одна среди грязных бокалов, недоеденных канапе и тяжёлого запаха дорогого вина и предательства.
Дверь в комнату Насти приоткрылась. Она вышла. Её лицо было бледным.
— Мама? Папа правда уходит?
Я подошла, обняла её. Она прижалась ко мне, и я почувствовала, как её маленькое тело дрожит.
— Да, зайка. Правда.
— Из-за той тёти?
— Не из-за тёти. Из-за нас. Вернее, из-за того, какими мы стали. Но это не твоя вина. Никогда не думай, что это твоя вина.
Она заплакала тихо, беззвучно. Я держала её, гладила по спине. И смотрела в пустоту.
Страх, который жил во мне годами, куда-то испарился. Его место заняла странная, ледяная пустота. И в этой пустоте зажглась одна-единственная, крошечная, но очень твёрдая точка. Точка гнева. Не истеричного, не кричащего. Холодного, расчётливого.
Он сказал «ухожу». При всех. Унизил меня окончательно. Думал, что я сломаюсь. Стану умолять.
Нет.
Он хотел «красивой жизни»? Хорошо. Я покажу ему, как выглядит «красивое» падение.
Но для этого нужен был козырь. Свидетель. Доказательство.
И я вспомнила про камеры в его офисе.
День 1. Воскресенье.
Андрей проснулся поздно. Вышел на кухню, где я мыла посуду с вечера. Настя была у мамы — я отвезла её утром, сказав, что нам с папой нужно поговорить.
— Ну что, — сказал он, наливая себе кофе. — Будем обсуждать условия?
Он говорил спокойно, деловито. Как будто речь шла о разделе партии товара.
— Какие условия? — спросила я, не оборачиваясь.
— Ну, развод. Раздел. Ты же понимаешь, я не могу оставить тебя без ничего. Квартира твоя, ипотека почти погашена. Останешься здесь. Алименты на Настю буду платить. По закону.
Он был великодушен. В его тоне звучало: «Я — благородный победитель, бросаю жалкой побеждённой кость».
— А машина? — спросила я.
— «Крета»? Она в кредите. И нужна мне для работы. Тебе своя «девятка» останется.
— А сбережения?
Он хмыкнул.
— Какие сбережения, Лида? Ты же знаешь, бизнес требует вложений. Всё, что есть, — в обороте.
Он врал. Я знала, что у него был какой-то запас. Но доказать не могла.
— И ты уходишь к ней? К Алине?
Он поморщился.
— Не к ней. К… новой жизни. Алина — часть этой жизни. Она понимает меня.
— Понимает, — повторила я. — А что именно она понимает, Андрей? Что ты, оказывается, не только директор автосервиса, но и мастер по отмыванию денег через фирмы-однодневки? Или что твой «крупный контракт» — это откат от поставщика запчастей?
Андрей замер. Кофе в его чашке перестал колебаться.
— Что ты несёшь? — спросил он тихо.
— Я ничего не несу. Я задаю вопросы. Которые, кстати, могут заинтересовать налоговую. И твоих партнёров.
Он поставил чашку. Медленно.
— Лида. Ты шутишь. Ты ничего не знаешь о моём бизнесе.
— А почему ты так уверен? — я вытерла руки, повернулась к нему. — Пятнадцать лет я была твоей женой. Я видела бумаги, которые ты забывал дома. Слышала твои разговоры по телефону, когда думал, что я сплю. Я не дура, Андрей. Я просто молчала.
Он смотрел на меня. В его глазах впервые за много лет появилось что-то, кроме раздражения и презрения. Появился страх.
— Ты… ты что, угрожаешь мне?
— Нет, — честно сказала я. — Я пытаюсь понять, на каких условиях мы будем разводиться. Ты предлагаешь мне эту квартиру и алименты по минимуму. А я думаю, что раз уж ты уходишь к «красивой жизни», то и обеспечить нашу с Настей жизнь ты должен красиво. Половина твоих доходов за последние три года. Или… всем станет известно о твоих «бизнес-схемах». Включая Алину. Думаю, её представление о «красивой жизни» не включает уголовную статью для партнёра.
Он побледнел. Но не сдался. Он никогда не сдавался легко.
— Это блеф. У тебя нет доказательств.
— Нет? — я сделала паузу. — А что насчёт записей с камер наблюдения в твоём офисе? Там же фиксируется не только въезд машин. Там есть звук. Особенно в твоём кабинете. Где ты обсуждал все эти «схемы» со своим бухгалтером. И не только.
Я солгала. Я не знала, есть ли там звук. Но по его лицу поняла — есть. И он там действительно обсуждал что-то такое, что не хотел бы обнародовать.
— Ты… ты не имеешь доступа к этим записям! — выпалил он.
— А кто сказал, что это я? — я улыбнулась. Это была странная, незнакомая мне самой улыбка. — У тебя, Андрей, не только жена «не умеет жить». У тебя есть сотрудники, которым платят копейки. Которые видят, как ты разъезжаешь на новой машине, а им задерживают премии. Один такой сотрудник… очень сочувствовал мне. Особенно после вчерашнего представления.
Это была моя ставка. Мой вымышленный «неожиданный союзник». Уборщица? Охранник? Я не знала. Но я видела вчера эту девушку на ресепшене. Видела её усталые глаза. И подумала — а вдруг?
Андрей молчал. Он перебирал в уме всех, кто мог иметь доступ к архивам. Охранник. Системный администратор. Даже та девушка на ресепшене — у неё были права доступа к системе.
— Кто? — прошипел он.
— Это неважно. Важно, что у меня есть копии. И если со мной что-то случится, или если наши условия меня не устроят, они попадут куда нужно. И к Алине. И ко всем твоим «презентабельным» друзьям.
Он подошёл ко мне вплотную. Я не отступила.
— Ты сошла с ума.
— Нет. Я просто научилась играть по твоим правилам. Только ставки теперь повыше.
Мы смотрели друг на друга. Двое чужих людей в кухне, которая когда-то была нашим общим гнёздышком.
— Половина доходов — это невозможно, — сказал он наконец, отступая. — Разоримся оба.
— Тогда давай договоримся о конкретной сумме. Ежемесячно. Плюс единовременная выплата. На «обустройство» моей новой, не такой красивой, жизни.
Мы торговались. Как на базаре. Он пытался сбить цену, угрожал, что оставит меня без гроша через суд. Я стояла на своём. Не потому, что была уверена в победе. А потому, что отступать было некуда. Конверт с сорока семью тысячами не давал права на ошибку.
В итоге мы сошлись на сумме, которая заставила его скрипеть зубами, но не разорила. Ежемесячные алименты на Настю плюс внушительная «компенсация» за моральный ущерб и «упущенную выгоду» (я вычитала этот термин в интернете ночью). Он должен был переписать на меня нашу скромную дачу — ту самую, куда мы не поехали к Паше. И оставить мне «девятку», которую он всегда презирал.
— Договорились? — спросила я, когда он, наконец, кивнул, глядя в пол.
— Договорились, — пробормотал он. — Ты… изменилась, Лида.
— Нет, — сказала я. — Я просто перестала притворяться. А теперь собери вещи. И уезжай. К своей красивой жизни.
Он ушёл в спальню. Через час вышел с чемоданом. На прощание даже не посмотрел на меня.
Дверь закрылась. В квартире воцарилась тишина. Не «звенящая». Просто тишина. Отсутствие его тяжёлого присутствия, его вечного недовольства, его взглядов, которые резали, как нож.
Я подошла к окну. Увидела, как он грузит чемодан в «Крету». Он делал это резко, зло. Потом сел за руль, и машина рванула с места.
Я стояла и смотрела, как она скрывается за поворотом.
Никакого торжества не было. Никакого «холодного удовлетворения». Была усталость. Глубокая, до костей. И пустота.
Я солгала ему. У меня не было никаких записей с камер. Не было «союзника». Это был блеф. Отчаянный, рискованный. И он сработал только потому, что у Андрея действительно было что скрывать. И потому, что он меня недооценил до самого конца.
Я выиграла эту битву. Но война… война только начиналась. Впереди были суды, раздел имущества, новая жизнь на одну зарплату швеи. И дочь, которой нужно было объяснять, почему папа теперь живёт с другой тётей, которая «умеет жить красиво».
Я вернулась на кухню. Села за стол. Передо мной лежал лист с нашими условиями, написанный от руки. Его подпись была неразборчивой, злой.
Я взяла лист, сложила его аккуратно вчетверо. Спрятала в ту же книгу, где лежал конверт с деньгами.
Потом встала, подошла к холодильнику. Вынула оставшиеся с вечера эклеры. Поставила чайник.
Съела один эклер. Он был сладким, приторным. Но я доела его до конца.
Эпилог. Через три месяца.
Квартира опустела. Андрей забрал свои вещи, какие считал нужным. Остальное — мебель, посуда — осталось мне. Он платил алименты исправно. И ту самую «компенсацию» — тоже. Видимо, страх перед мифическими записями ещё действовал.
Мы развелись быстро. Без детей суд прошёл как по маслу. Он не оспаривал мои условия. Сказал адвокату, что хочет «поскорее покончить с этим».
Я съездила на дачу. Она была маленькой, запущенной. Но свой участок земли. Свой кусочек неба. Я решила, что буду там что-нибудь выращивать. Может, цветы. Или зелень. Чтобы продавать на рынке. Мама обещала помочь.
Работы прибавилось. После всей этой истории ко мне как-то потянулись клиентки. Не те, что «презентабельные». Обычные женщины. У которых тоже есть свои Андреи. Они приходили не только шить, но и поговорить. Выпить чаю. Я слушала их. И постепенно моя кухня стала местом, где можно было просто помолчать. Или посмеяться. Без оглядки на то, «красиво» ли это.
Настя стала тише. Часто спрашивала про папу. Он звонил ей раз в неделю. Говорил недолго. Водил к себе в гости раз в месяц. Она возвращалась оттуда с подарками и смущённой. Говорила, что у папы новая квартира. Очень красивая. И Алина тётя там бывает.
Я не спрашивала подробностей. Только обнимала её и говорила: «Главное, что ты у меня есть».
Однажды, когда я зашла в «Пятёрочку» за хлебом, я увидела у кассы ту самую девушку с ресепшена «Стар-Моторс». Она стояла с полупустой корзиной, выглядела уставшей. Наша встреча была случайной. Мы узнали друг друга. Она смутилась.
— Здравствуйте, — сказала я.
— Здравствуйте, — ответила она. Пауза. — Я… я потом уволилась. Оттуда.
— Почему? — спросила я, хотя догадывалась.
— Не смогла больше. После того, как Андрей Александрович… ушёл, атмосфера стала ещё хуже. Новый директор — его друг. Тоже… — она пожала плечами. — Не моё.
Я кивнула.
— А вы? — осторожно спросила она.
— Я шью, — сказала я. — Если нужна работа… небогатая, но честная… у меня бывают заказы на простую одежду. На пошив. Могла бы помогать кроить, обрабатывать. У меня машинки две.
Она посмотрела на меня с удивлением. Потом задумалась.
— Я… я подумаю. Спасибо.
Мы разошлись. Я не знаю, придёт ли она. Но предложение было искренним.
Вечером я забирала Настю из школы. По дороге домой она спросила:
— Мам, а мы теперь бедные?
Я остановилась, присела перед ней.
— Нет, зайка. Мы не бедные. У нас есть этот дом. У нас есть дача. У меня есть работа. У тебя есть школа и друзья. И мы есть друг у друга. Это больше, чем деньги.
Она обняла меня за шею.
— Я люблю тебя, мам.
— И я тебя.
Мы пошли домой, держась за руки. Навстречу нам дул холодный осенний ветер. Но мне не было холодно.
Я выиграла не деньги. Не дачу. Не даже уважение.
Я выиграла тишину. Возможность дышать, не оглядываясь на его лицо. Возможность варить ту самую «гречку-пюреху» для себя и дочери, и знать, что она нравится тем, для кого я её готовлю.
Это не была красивая жизнь. Это была просто жизнь. Моя. Настоящая.
А красота… красота, оказывается, бывает разной. Иногда она — в том, чтобы утром проснуться и понять, что тебе не нужно никому ничего доказывать. Никогда больше
