Я очень рано заметила, что у моего младшего сына есть что-то особенное.
Но слово «дар» появилось у меня внутри не сразу. В самом начале я просто отмечала, насколько он эмпатичный: как вовремя он может подойти, прижаться, полюбить.
Мне казалось, что это просто любовь младшенького. Что мой сыночек просто очень чувствительный ребёнок.
То, что это не просто любовь, а настоящий дар, я поняла значительно позже.
Сначала я думала, что это просто любовь младшенького
Когда это понимание начало приходить, я долго сомневалась. Осторожно смотрела на это, наблюдала. Иногда мне становилось по-настоящему страшно: а что это вообще такое?
Что, если это не просто «он»? Что, если через него со мной кто-то общается?
Я пыталась всё объяснить себе логически. Однако ощущение, что здесь что здесь всё не так логично и не обошлось без вмешательства высших сил, не покидало меня.
Назвать это даром мешал страх. И вообще, я не знала — радоваться этому «дару» или переживать.
Двое моих старших детей никогда не проявляли эмпатии именно к моему внутреннему состоянию. И на этом фоне поведение младшего было для меня удивительным.
То, что позже я начала воспринимать как дар, сначала считала обычной эмпатией. Мне казалось, что это просто ребёнок, который больше любит, больше проявляет нежность. Возможно, потому что он младший. Возможно, потому что ему нужно больше внимания.
Я замечала, что он другой, но не сравнивала сознательно. Просто отмечала: он как-то по-другому относится ко мне, к моему состоянию.
Сначала думала, что, может быть, ему не хватает любви. А потом начала видеть другое — что он, наоборот, словно наполнен ею. Он больше давал, чем брал.
Особенно это проявлялось в те моменты, когда он приходил меня утешать, помогал мне приходить в себя.
Его объятия исцеляли меня после тяжёлых звонков
Тот период в целом был непростым. Муж часто уезжал в командировки, денег не хватало, мы много ссорились. Сейчас я понимаю, что он был ни при чём, но тогда я просто не выдерживала.
Свои чувства я старалась при детях не показывать. Не позволяла себе проживать напряжение рядом с ними. Но младший всё равно это чувствовал.
Денег не хватало и я решила, что мне тоже надо работать.
Я работала на телефоне из дома. Работа накладывалась поверх уже накопившейся усталости, но я понимала: если хочу выбраться из этой ситуации, если мы хотим закрыть долги, погасить ипотеку — мне нужно работать.
Когда я садилась за телефон, во мне появлялась решимость. Я быстро переключалась из роли мамы в роль работника и начинала действовать.
Сама по себе работа была спокойной и даже нравилась мне — я общительный человек, люблю разговоры. Нервной она становилась в те моменты, когда людям казалось, что я им что-то навязываю.
После таких разговоров у меня оставалось состояние разбитости, никчёмности. Было ощущение, что я нахожусь на грани. Рабочие трудности накладывались на общий тяжёлый фон, и выдерживать это было очень сложно.
Иногда, после некоторых разговоров, жить не хотелось.
Особенно когда люди грубили или обесценивали то, что я пыталась до них донести. Это состояние могло быть устойчивым, выбивать меня из колеи на целый день.
Я проживала это молча. Мужа рядом не было — он был в отъездах или на работе. С детьми я себе этого проживать не позволяла.
Максимум — тихо посидеть, иногда поплакать, но всё внутри.
Младшенький тогда ещё не ходил в садик. Старшие часто болели, и мы все сидели дома. Личного пространства у меня практически не было.
В целом я справлялась с постоянным присутствием детей, ладила с ними, старалась давать им всё необходимое. Но когда что-то не получалось по работе, накатывали раздражение и усталость. И вместе с этим — вина.
За то, что не получается быть одновременно хорошей мамой и хорошим работником.
Периодически, когда я собиралась звонить, ко мне подходил младший и начинал просить внимания.
Я говорила ему:
— Сынок, сейчас маме нужно поработать, давай ты подождёшь, поиграешь.
Я не чувствовала в этот момент вины. Я понимала: это вынужденная мера. Сейчас рабочий день, так надо. Это не потому, что я не хочу с ним играть, а потому что мне нужно работать — для общего блага.
Он уходил. Садился в сторонке, вроде бы играл. Но я чувствовала, что он не совсем играет. Скорее он внимательно слушает, чувствует, что со мной происходит.
Я в это время разговаривала. И почти всегда эти разговоры были тяжёлыми. После них я чувствовала себя разбитой, опустошённой, часто плакала.
И тогда он подходил ко мне. Клал руку, обнимал, целовал — по-своему. И восстановление происходило очень быстро.
Я говорила ему:
— Как хорошо, что ты у меня есть. Ты мне помогаешь, ты маму успокаиваешь. Видишь, мама уже и плакать перестала.
Тогда я воспринимала это просто как что-то детское, чистое, сердечное.
Я заметила закономерность и начала доверять
Со временем я начала чувствовать, что эти сцены повторяются. Не сразу — постепенно.
Мама работает. Сыночек играет. Мама плачет. Он подходит и успокаивает.
Я стала замечать: он часто подходит ко мне именно в тот момент, когда я только собираюсь сделать звонок. Я отказывала ему — и разговор почти всегда оказывался тяжёлым, после которого мне нужно было долго приходить в себя.
Постепенно появилось ощущение цикличности. И вместе с ним — странное чувство, что это всё неспроста.
Это не изменило моё восприятие материнства. Скорее я вдруг поняла: здесь происходит что-то не совсем обычное.
В какой-то момент я снова поймала себя на мысли: лучше бы я с тобой поиграла.
Сначала эта мысль возникала уже после тяжёлых разговоров. Потом — всё чаще.
Следовать ей мешало убеждение, что нужно работать.
Но однажды, когда он подошёл, а мне нужно было звонить, я сказала:
— Хорошо, давай поиграем. А та тётенька на другом конце пусть подождёт.
Мы поиграли. Потом я позвонила — и разговор прошёл удивительно легко.
В следующий раз я его не послушала — разговор сорвался. Я была расстроена. Он подошёл, начал меня успокаивать. И я снова подумала: лучше бы я поиграла с тобой.
Он посмотрел на меня так, что у меня пошли мурашки. В тот момент я поняла: здесь что-то происходит.
У меня появилась гипотеза. Если сын подходит ко мне перед звонком — этот звонок лучше отложить или не делать вовсе.
Я начала это отслеживать и проверять.
И увидела: независимо от моего настроения, усталости или состояния, если он подходил, а я всё равно звонила — в ста процентах случаев это заканчивалось для меня плохо.
Логически объяснить это я не смогла. Объяснения типа «усталость или эмоции» не прокатили.
Я просто остановилась на том, что это работает на каком-то энергетическом уровне. Это не поддаётся логике — но это работает. И я это приняла.
У меня появился образ ангела-хранителя. Он пришёл не как мысль, а как ощущение. Иногда мне даже казалось, что когда он быстро идёт ко мне, я слышу шелест крыльев.
Я относилась к этому образу осторожно, но он работал.
Зависимой от этого состояния я себя не чувствовала. Я продолжала работать.
Но я чётко отследила: если сын приходит и просит внимания, мне важно остановиться, отвлечься и не уходить полностью в работу.
Когда пришло время отправить его в садик, мне стало страшно.
Я думала: как я теперь буду работать без него?
В то же время я не хотела, чтобы его ДАР превратился в костыль, без которого я не могу идти дальше. Я решила адаптироваться к новой реальности.
Когда я в первый раз провожала его в садик, сказала:
— Как же я буду без тебя работать?
Он серьёзно посмотрел на меня и сказал, что я могу к нему обращаться.
У меня снова пошли мурашки. Это было сильное удивление, на грани страха. Но со временем я научилась с этим справляться.
Я стала доверять своей интуиции. Если в моменте возникало сомнение — лучше не звонить, а отложить и заняться чем-то другим.
Его слова, которые невозможно объяснить логикой
С тех событий прошло уже десять лет.
Иногда я рассказываю сыну, что в тот период он был для меня ангелом-хранителем. Он, конечно, этого не помнит — был слишком маленьким. Мы иногда шутим, что он будто специально меня выбрал и пришёл именно тогда, когда мне было особенно тяжело. Чтобы я смогла это пережить.
И однажды он сказал вещь, которая до сих пор у меня внутри не уложилась до конца.
Он сказал, что сначала хотел прийти к моей сестре. А потом передумал потому, что посмотрел на меня и решил прийти ко мне — потому, что мне было бы очень грустно без него.
В тот момент меня накрыл страх. Не просто удивление — именно страх.
За три недели до того, как я узнала, что беременна, у моей сестры был выкидыш. И сын не мог об этом знать. Никто ему об этом не рассказывал. Он не мог связать эти события логически — по возрасту, по времени, ни по каким рациональным причинам.
Я не знаю, где здесь правда, а где вымысел.
Я не знаю, что из этого — фантазия, детское воображение или что-то, что вообще невозможно объяснить словами. Я не могу это разложить по полочкам и не пытаюсь.
Но одно я знаю точно.
В тот период он действительно помогал мне. Он был рядом именно тогда, когда мне было сложнее всего. И это не ощущалось случайным.
Был ли это дар — и есть ли он у него сейчас — я не знаю. И, если честно, стараюсь об этом специально не думать. Я стараюсь жить своей жизнью, справляться своими силами, не опираясь на это как на что-то обязательное.
Но такие слова…
Такие моменты…
Они всё равно заставляют меня прислушиваться.
Смотреть на него внимательнее.
И оставлять внутри место для того, что не имеет объяснений.
Что будет дальше — я не знаю.