Разбирая любой феномен, мы можем обнаружить в нём два пласта: внешний (форма, явление, факт) и внутренний (сущность, смысл, причина). Оперируя лишь этой парой категорий, можно дойти до самых сокровенных истин — в том числе и в вопросах веры.
В Евангелии есть два, на первый взгляд, идентичных исповедания: «Ты — Сын Божий».
- Нафанаил: «Равви! Ты Сын Божий, Ты Царь Израилев» (Ин. 1:49).
- Пётр: «Ты — Христос, Сын Бога Живаго» (Мф. 16:16).
С внешней стороны сказано одно и то же. Но ответ Христа на эти слова — диаметрально противоположен. Петра Он называет блаженным, Нафанаила — нет. Более того, Нафанаил произносит это при первой встрече, мгновенно признав в Нём Мессию, а Петр — после долгого времени ученичества. Кто, казалось бы, заслуживает большей похвалы: тот, кто прозрел сразу, или тот, кому потребовались месяцы?
Однако парадокс в том, что они опирались на разные основания. Один — на внешнее, другой — на внутреннее. И это меняет всё.
Нафанаил опирается на внешнее. Его признание следует за словами Христа: «Прежде нежели позвал тебя Филипп, когда ты был под смоковницею, Я видел тебя». Поражённый этим сверхъестественным знанием его тайной, личной жизни (молитвы под смоковницей), Нафанаил верит. Но его вера — это реакция на внешнее чудо, пусть даже это чудо касается самых сокровенных глубин его души. Это знание о внутреннем, но полученное извне. Вера Нафанаила рождена доказательством.
Пётр опирается на внутреннее. К моменту его исповедания он уже был свидетелем десятков чудес: хождения по воде, насыщения тысяч, исцелений. У него был колоссальный багаж внешних подтверждений. Но, отвечая на вопрос Христа «а вы за кого почитаете Меня?», Пётр отбрасывает этот багаж. Его ответ — не итог расчёта доказательств. Он говорит: «Не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец Мой, Небесный». Его вера — это внутреннее откровение, прямое свидетельство духа, не зависящее от чудес. Чудеса были, но они не стали причиной веры, а лишь сопровождали её.
Именно это состояние — когда вера (или понимание, или убеждённость) перестаёт искать и требовать опоры во внешнем — и есть блаженство в евангельском смысле. Это внутренняя устойчивость, которая не колеблется от наличия или отсутствия доказательств, одобрения или порицания извне.
Эту же аналогию можно распространить и на другие сферы. Возьмём богатство. Блажен не просто тот, у кого его нет (это может быть бедность от бессилия). Блажен тот, кто, имея богатство, способен на него не надеяться. Его внутренняя опора, его чувство безопасности и ценности настолько прочны, что внешнее обеспечение перестаёт быть источником тревоги или гордости. Он свободен и от страха потерять, и от тщеславия обладать.
Таким образом, ответ на вопрос «Есть ли у внешнего внутреннее?» оказывается двойным. Да, у любого внешнего факта есть внутренний смысл. Но подлинная глубина (и подлинное блаженство) открывается тогда, когда внутреннее в человеке начинает жить своей собственной жизнью, не питаясь постоянно из рук внешнего. Когда вера становится не выводом из чудес, а причиной, по которой чудеса обретают смысл. Когда любовь — не реакция на достоинства, а дар, который эти достоинства порождает. В этом — тайна свободы и источник той самой «блаженной» неуязвимости, которую не могут поколебать никакие внешние бури.