Если задуматься, мы никогда не ленимся делать то, что по-настоящему любим. Рыбак не ленится вставать на рассвете, музыкант не ленится репетировать часами, влюблённый не ленится писать длинные письма. У этой деятельности есть для нас ярко выраженный, чувственно ощутимый смысл. Он может быть простым и невеликим, но он есть — и лени нет.
Из этого напрашивается парадоксальный вывод: лени как самостоятельного явления, вероятно, не существует. Существует лишь бессмыслица, бесцельность или, что ещё тоньше, непонимание смысла. Лень — не причина нашего бездействия. Это диагноз, симптом души, которая интуитивно отказывается тратить силы на деятельность, не оправданную изнутри.
Эту болезнь вскрыл и описал с почти хирургической жестокостью Достоевский в «Записках из подполья». Его герой-мыслитель утверждает, что для начала любого действия нужно найти ему незыблемое основание, конечный смысл, который оправдал бы усилия. И легче всего это даётся не мудрецам, а людям простым и «ограниченным»:
«...вследствие своей ограниченности ближайшие и второстепенные причины за первоначальные принимают, таким образом скорее и легче других убеждаются, что непреложное основание своему делу нашли, ну и успокаиваются...»
А что происходит с тем, кто, подобно самому «подпольному» человеку, «упражняется в мышлении»? Его разум вступает в регресс в бесконечность:
«...у меня всякая первоначальная причина тотчас же тащит за собою другую, еще первоначальнее, и так далее в бесконечность».
Не найдя этого абсолютного, философского основания, он не может приступить к делу. Его паралич — это не лень, а гипертрофированная честность ума перед лицом абсурда. Он не может совершить прыжок веры, который требуется для любого практического действия.
Но есть и другая, более распространённая в наше время форма этой болезни. Когда кажется, что единственная достойная цель — грандиозна и далека: изменить мир, создать шедевр, достичь просветления. Цель прекрасна, но её масштаб парализует. Обыденные, маленькие шаги к ней кажутся ничтожными и неинтересными. Человек стоит на месте, презирая «мелкое», но не решаясь на «великое». У него есть цель, но она нефункциональна. Она не структурирует его ежедневную жизнь, а лишь подчёркивает её убожество.
В таком состоянии лень становится бегством в сон наяву. Что такое бесконечный скроллинг соцсетей, поглощение бессмысленного контента, ритуализированная суета, если не попытка усыпить сознание, заглушить вопрос «Зачем?»? Это анестезия от экзистенциальной тоски, возникающей в вакууме подлинной цели. Как говорится, на безрыбье и рак — рыба. На бесцелье и сон — вполне себе цель.
Но означает ли это, что сон — достойная цель для человека? Конечно, нет. Но стремление ко сну — это безошибочный сигнал отсутствия подлинной цели.
Таким образом, если мы ленимся, перед нами не проблема силы воли, а кризис смысла. Либо у нас нет цели, способной зажечь нашу волю. Либо цель есть, но она выбрана неверно: она либо слишком абстрактна и далека (порождая паралич), либо навязана извне и не резонирует с нашим глубинным «Я» (порождая отторжение).
Лечение лени, следовательно, лежит не в самобичевании и не в поиске новых техник тайм-менеджмента. Оно — в честном диалоге с самим собой. В поиске того маленького, но живого смысла здесь и сейчас, который может стать первым шагом. В смелости отказаться от грандиозных, но мёртвых целей в пользу скромных, но своих. Или, если угодно, в способности, подобно «непосредственным деятелям» Достоевского, принять «второстепенную причину» за достаточное основание, чтобы начать. Потому что порой действие, даже начатое без абсолютной уверенности, само рождает смысл, который мы тщетно искали в бездействии.