Нередко мы ловим себя на мысли: «Хочу знать!» Зачем случилось это? Для чего происходит то? Это естественное желание — осмыслить мир, найти причинно-следственные связи.
Но в сущности, знание причин — это форма власти. Зная, почему происходит событие, мы обретаем (или думаем, что обретаем) способность влиять на него. Речь даже не о глобальных процессах, а о самых что ни на есть локальных: почему поругались с близким, почему провалился проект, почему болеет ребёнок. Знание даёт нам иллюзию (а иногда и реальный) рычаг управления.
А теперь представим на мгновение, что у нас появилась бы абсолютная ясность и, как следствие, власть влиять не только на локальное, но и на глобальное. На ход истории, экономики, чужой жизни. Удержались бы мы от соблазна нажать на этот рычаг? Особенно если мы свято уверены в своей правоте или если исход для нас лично крайне выгоден? Соблазн исправить мир «как надо» — один из самых сильных и опасных.
Эта проблема обретает жгучую актуальность в публичной сфере, когда общество требует от власти «ответов» на злободневные темы. Требует прозрачности, отчётности, ясных причин. И власть, как правило, этих ответов не даёт. Принято считать, что причина — в злом умысле, коррупции или глупости.
Но что, если причина глубже? Что, если отказ давать ответы — это, в некоторых случаях, акт этической осторожности?
«Подпольный» человек Достоевского задаёт убийственный вопрос, который ставит под сомнение саму основу любого «правильного» действия:
«Выгода! Что такое выгода? Да и берете ли вы на себя совершенно точно определить, в чем именно человеческая выгода состоит? А что, если так случится, что человеческая выгода иной раз не только может, но даже и должна именно в том состоять, чтоб в ином случае себе худого пожелать, а не выгодного?»
Что, если наша сиюминутная «выгода» (удобство, комфорт, победа) ведёт в тупик, а подлинная польза требует от нас терпеть неустроенность, непонимание, даже страдание? Кто из нас способен на такое различение в пылу борьбы за свои интересы?
И вот мы подходим к ключевому парадоксу. Ответы не даются, возможно, именно потому, что никто не хочет давать власть тому, кто плохо отличает доброе от злого. А отличаем ли мы? Искренне уверенный в своей правоте человек — самый опасный инструмент в мире. Он готов переделать реальность под свою истину, не сомневаясь, что его истина — и есть добро.
Таким образом, сокрытие ответов от «большинства» может быть не признаком презрения, а признаком трезвого ужаса. Ужаса перед тем, что это большинство, как и каждый из нас, считает, что отличить добро от зла — легко. Что у него есть простые, ясные рецепты. Что достаточно «дать власть народу» (или себе, как его части), и всё наладится.
Но история — и та же литература — показывает, что именно простые, ясные ответы и безграничная власть, данная тем, кто в них уверен, порождают самые страшные катастрофы. Сложность мира требует смиренного признания, что наши оценки «добра» и «зла» часто ситуативны, ограниченны и эгоистичны.
Поэтому, когда мы в следующий раз возмущённо спросим: «Почему они скрывают правду?», стоит задать себе и другой вопрос: «А готовы ли мы, узнав эту «правду», не использовать её как дубину? Способны ли мы на мудрое бездействие, если действие, диктуемое знанием, приведёт к непредсказуемому злу?»
Молчание власти — не всегда добродетель. Но и наше требование простых ответов — не всегда мудрость. Иногда непрозрачность — это не стена, а буфер, спасающий нас от нас самих, от нашей страсти всё исправить, не спросив, а нужно ли это исправление самой реальности. В этом — трагический парадокс управления и познания: полная ясность может быть смертельно опасной, а ограниченность нашего понимания — единственным, что удерживает нас от роковых ошибок.