Галина Петровна открыла глаза и первым делом подумала: «Тихо. Господи, как же тихо». Никакого мяуканья Барсика, требующего завтрак в шесть утра. Никакого храпа Виктора, который спит как убитый после вчерашней рыбалки. Никаких звуков капающего крана на кухне, который она просила мужа починить уже три месяца.
Белый потолок. Запах хлорки. Капельница в вене.
— Очнулась, голубушка? — всплыла над ней добродушная медсестра лет сорока, с усталым лицом коллеги по несчастью. — Лежи, лежи, не дергайся. Тебя вчера скорая привезла. Помнишь что-нибудь?
Галина Петровна попыталась вспомнить. Вчера было... вторник? Или среда? Она стирала. Потом готовила борщ. Потом мыла полы, потому что Витька притащил с дачи грязищу — ходил, видите ли, смотреть, как там теплица после дождей. Потом ей стало дурно. Сердце защемило так, что дышать нечем. А дальше — провал.
— В больнице я? — хрипло спросила она.
— В терапии. Давление у тебя, мать, под двести было. Сердце шалит. Врач сказал — еще чуть-чуть, и инфаркт был бы. Лежать будешь минимум неделю.
Неделю! У Галины Петровны в голове сразу пронеслось: а кто Витьке обед готовить будет? А кто Барсика покормит? А белье грязное — его же горы, она только вчера кинула в машинку первую партию...
— Не бойся, — улыбнулась медсестра, видимо, читая по лицу все ее мысли. — Твой муж уже звонил, говорит, придет сегодня.
Галина Петровна вздохнула. Витька придет. Ну конечно. Придет и начнет: «А чего ты здесь лежишь? Дома дел невпроворот». Как будто она сама выбрала в больницу слечь, для разнообразия.
Палата № 7
В палате было четверо. Галина Петровна лежала у окна — повезло. На соседней кровати женщина лет шестидесяти вязала что-то розовое и пушистое. Напротив — две бабульки помладше, одна читала «Аргументы и факты», вторая дремала.
— Как самочувствие, соседушка? — спросила вязальщица, не отрываясь от спиц. — Я Зинаида Ивановна. Вот уже третий раз здесь. Давление, сердце — возраст, что поделать.
— Галина Петровна, — представилась та. — А я впервые. Никогда не болела особо.
— Ну да, ну да, — усмехнулась Зинаида Ивановна. — Пока не рухнешь — не лечишься. Я тоже так. Пока не свалилась на кухне с кастрюлей в руках. Хорошо, дочка дома была.
— А у меня дочка в Москве, — вздохнула Галина Петровна. — Два раза в год приезжает. Живет своей жизнью.
— Правильно живет, — отозвалась читающая газету. — Нечего детей к себе привязывать. Я Людмила, можно просто Люда. У меня вообще сын в Германии. Внуков по видеосвязи вижу.
Разговорились. Обычные женские разговоры: кто чем болеет, у кого какие родственники, кто как в больницу попал. Выяснилось, что Зинаида Ивановна — бывшая учительница, Люда — инженер на пенсии, а четвертая, дремлющая бабуля Тамара Степановна, — вообще доктор наук, профессор. Правда, сейчас она в основном спала, потому что лекарства сильные.
— А муж у тебя как? — спросила Зинаида Ивановна, оторвавшись от вязания. — Переживает?
Галина Петровна хмыкнула.
— Муж у меня... обычный. Пятьдесят лет вместе. Он у меня рыбак, дачник, диванный эксперт по всем вопросам. Готовить не умеет, стирать — тем более. Зато указывать — это пожалуйста.
— О, знакомая песня, — протянула Люда. — У меня такой же был. Сорок лет прожили, и все сорок я была при нем как прислуга. Пока не ушла. Теперь живу одна — и счастлива.
— Ну, я уходить не собираюсь, — вздохнула Галина Петровна. — Куда уж. Да и привыкла я к нему. Он не злой, просто... бестолковый. И эгоист, конечно. Но это у всех так.
— Не у всех, — возразила Зинаида Ивановна. — Мой-то хоть бабушку мою ухаживал последние годы. Редкий мужик был. Царствие ему небесное.
Палата погрузилась в задумчивое молчание. Где-то за окном ворковали голуби. Вдали слышался звук сирены — везли, видимо, кого-то еще...
Виктор Семенович явился после обеда. Он был в своей любимой клетчатой рубашке, которую Галина Петровна стирала еще позавчера, и в потертых джинсах. Лицо хмурое, взгляд недовольный.
— Ну что, лежишь тут? — бросил он вместо приветствия, плюхнувшись на стул возле кровати.
Галина Петровна даже не удивилась. Она знала его сорок восемь лет, из которых последние тридцать он именно так и разговаривал.
— Лежу, — тихо ответила она.
— А дома, — продолжил Виктор Семенович, набирая обороты, — дома, между прочим, шаром покати. Барсик орет, жрать требует. Я ему вчера открыл консервы, так он даже не притронулся. Привередничает, понимаешь ли.
— Витя, там в шкафу корм сухой стоит. В синей пачке, — начала Галина Петровна.
— Какой еще шкаф? Я там ничего не нашел! — перебил муж. — И вообще, чего ты развалилась-то? Я вчера пришел домой — никого. Думал, к соседке ушла, к своей Верке. Потом звонок — тебя в больницу увезли. Сердце, говорят. А ты когда-нибудь жаловалась, что сердце болит? Нет! Значит, само виновата.
В палате стало очень тихо. Зинаида Ивановна перестала вязать. Люда отложила газету. Даже Тамара Степановна приоткрыла один глаз.
— Витя, — тихо сказала Галина Петровна, — доктор сказал, что у меня давление было двести на сто двадцать. Я могла умереть.
— Не преувеличивай! — отмахнулся Виктор Семенович. — Вон, Петрович у нас в подъезде с таким давлением десять лет живет. И ничего, рыбачит каждые выходные. А ты сразу — в больницу. Слабая стала совсем.
Тут не выдержала Зинаида Ивановна.
— Молодой человек, — начала она, и голос у нее был такой, что Виктор Семенович аж вздрогнул, — вы вообще понимаете, что говорите?
— А вы кто такая? — огрызнулся тот. — Чего встреваете?
— Я — соседка вашей жены по палате. И я тридцать лет детей в школе учила. Таких хамов, как вы, видела достаточно. Но чтобы при больной жене такое нести — это даже для моего опыта редкость.
Виктор Семенович покраснел.
— Вы... вы что себе позволяете? Я с женой разговариваю!
— Разговариваете? — встала Люда, худощавая, но с огнем в глазах. — Вы на нее орете! Женщина в больнице лежит, чуть не померла, а вы ей про кота рассказываете!
— Барсик — член семьи! — попытался защититься Виктор Семенович. — И вообще, дома бардак. Посуда грязная, белье не постирано...
— А сами руки у вас для чего? — не выдержала даже дремавшая Тамара Степановна, резко поднимаясь на кровати. — Для чего, я спрашиваю? Чтобы только пиво держать?
— Я не пью! — возмутился тот.
— Тем хуже, — отрезала профессор. — Значит, у вас даже такого оправдания нет. Просто тунеядец.
Виктор Семенович вскочил со стула.
— Да вы что, ополчились тут все? Я своей жене претензии предъявляю, а вы...
— А мы вас сейчас выставим, вот что! — Зинаида Ивановна встала во весь рост. Она была высокая, крупная, и сейчас напоминала разъяренную наседку. — Марш отсюда! Чтобы духу вашего не было!
— Я никуда не пойду! — уперся Виктор Семенович. — Я к жене пришел!
— Жена от вас отдохнуть хочет! — гаркнула Люда. — Небось дома она у вас все делает — стирает, готовит, убирает, а вы только ноги на стол да телевизор смотрите!
— Я работаю! — попытался оправдаться тот.
— Где работаете? — прищурилась Тамара Степановна. — Небось на пенсии давно.
— Ну... на пенсии, — признался Виктор Семенович. — Но я на даче...
— На даче картошку растите, да? — подхватила Зинаида Ивановна. — А кто ее потом чистит, варит, в погреб таскает? Жена ваша, верно?
Виктор Семенович открыл рот, но ничего не сказал...
В этот момент в палату вошел врач. Михаил Петрович, или просто доктор Михалыч, как его все звали, был мужчиной лет пятидесяти пяти, с седеющими висками, усталыми глазами и привычкой говорить медленно, веско.
— Что здесь происходит? — спросил он, окидывая взглядом палату.
— Вот, — кивнула Зинаида Ивановна на Виктора Семеновича, — муж пришел. К Галине Петровне. Орет на нее.
— Я не орал! — возмутился тот. — Я просто объяснял...
— Что объясняли? — Михалыч подошел ближе, и Виктор Семенович невольно отступил на шаг. — Вы муж Андреевой Галины Петровны?
— Я, — пробормотал тот.
— Тогда пройдемте в коридор, — голос доктора не терпел возражений.
Они вышли. Женщины в палате переглянулись.
— Сейчас Михалыч ему все уши прожужжит, — довольно сказала Люда. — Он у нас характером крутой, не терпит, когда родственники больных доканывают.
— Ему бы еще по шее дать, — буркнула Тамара Степановна. — В мое время таких на лопатки клали за милую душу.
Галина Петровна лежала тихо, глядя в потолок. Ей было стыдно. Стыдно, что муж так себя ведет. Стыдно, что другие женщины стали свидетелями. И одновременно — странное чувство облегчения. Впервые за много лет кто-то встал на ее защиту. Не она одна терпела, оправдывалась, объясняла.
В коридоре было слышно, как доктор Михалыч говорил — негромко, но жестко:
— ...ваша жена поступила в критическом состоянии. Еще час-два — и был бы инфаркт. Вы понимаете, что это значит? Она могла умереть. А вы приходите и орете на нее за грязную посуду?
— Я не орал...
— Орали. Я слышал. Весь коридор слышал. Сколько вашей жене лет?
— Шестьдесят семь.
— Шестьдесят семь. Пенсионерка. Наверное, всю жизнь работала?
— Работала. Бухгалтером.
— А дома? Тоже работала? Готовила, стирала, убирала?
— Ну... да.
— А вы чем занимались?
Пауза.
— Я тоже работал.
— А сейчас? Сейчас-то вы на пенсии. Помогаете жене?
Молчание.
— Не помогаете, — констатировал Михалыч. — Сидите на диване, газету читаете, да? Или в интернете сидите, новости обсуждаете? А жена пусть вкалывает. Ей же не тяжело — она привычная.
— Доктор, вы...
— Я вам так скажу, — перебил Михалыч, и голос его стал совсем уж холодным. — Видел я таких, как вы, много. Очень много. Жены у них до последнего работают, как ломовые лошади, а потом — раз, и инфаркт. Или инсульт. И лежат потом месяцами, а то и вообще... А мужья потом ходят, плачутся: «Как же так, была здоровая, и вдруг...» Вдруг! Ничего не вдруг. Организм просто отказывает от перегрузки.
— Она никогда не жаловалась...
— А вы спрашивали? — отрезал доктор. — Нет, вы не спрашивали. Вы вообще на нее внимания не обращали. Пока она все делала — было удобно, правда? А теперь неудобство. Приходится самому макароны варить.
— Я не могу готовить...
— Не можете?! — теперь доктор действительно повысил голос. — Мужик взрослый, а макароны сварить не может? Что, руки отсохли? Мозги не работают? Инструкция на пачке есть — вскипятить воду, засыпать, помешать. Даже ребенок справится!
— Ну, я... я просто не привык...
— Так привыкайте! — рявкнул Михалыч. — Потому что ваша жена будет здесь лежать минимум неделю. А может, и больше. И я вам точно скажу — если она вернется домой и продолжит в том же духе, через полгода будет здесь снова. Или на кладбище.
Тишина была такая, что женщины в палате слышали даже дыхание мужчин в коридоре.
— Вы... вы серьезно? — наконец выдавил Виктор Семенович.
— Абсолютно, — ответил Михалыч. — Ее сердце на пределе. Давление скачет. Организм изношен. Она загоняла себя годами — работа, дом, огород на даче. А вы думали, что это так будет вечно?
Виктор Семенович молчал.
— Идите домой, — сказал доктор уже спокойнее. — Идите и подумайте. О том, как вы жили все эти годы. О том, что ваша жена — не робот, не прислуга. Она такой же человек, как и вы. Она устает. Ей тоже нужен отдых, забота. И если вы этого не понимаете — грош вам цена как мужу...
Виктор Семенович вернулся в палату бледный, с потухшим взглядом. Женщины смотрели на него молча, без прежней агрессии — скорее с любопытством.
Он подошел к кровати Галины Петровны, сел на стул, опустил голову.
— Галь, — сказал он тихо. — Прости.
Галина Петровна молчала. Она не знала, что ответить. За сорок восемь лет он извинялся, может, раз пять. И то — когда совсем уж напортачил.
— Я дурак, — продолжил он. — Совсем одурел. Доктор мне... доктор сказал, что ты могла умереть. Что еще чуть-чуть — и все.
Он поднял голову, и Галина Петровна увидела, что глаза у него влажные.
— Я даже не подумал об этом. Пришел, стал ныть про посуду, про кота... А ты тут лежишь, больная. И я даже не спросил, как ты себя чувствуешь. Даже цветов не принес.
— Витя...
— Нет, ты послушай, — он взял ее руку. — Я понял сейчас... господи, как же я понял. Ты всю жизнь на мне вкалывала. А я даже спасибо толком не говорил. Думал, что так и надо. Что ты должна. А ведь не должна, правда?
Галина Петровна кивнула, не в силах говорить.
— Я постараюсь, — сказал Виктор Семенович. — Научусь готовить. Буду стирать. Уборку делать. Честно. Только ты поправляйся, ладно? Поправляйся и возвращайся.
— Витя, не надо обещать, — тихо сказала она. — Ты же знаешь, что не получится. Ты же привык...
— Привыкну по-другому! — он сжал ее руку. — Галь, я без тебя... я вчера один ночевал. Лег — и не мог уснуть. Дом пустой, холодный. Барсик мяукал всю ночь. Я понял, что без тебя я — никто. Совсем никто.
Зинаида Ивановна всхлипнула и отвернулась к окну, делая вид, что смотрит на улицу.
— Я тебе помогу, — сказала Галина Петровна. — Когда выпишусь. Покажу, где что лежит, как готовить. Только ты не бросай, ладно? Не начинай, а потом опять на диван.
— Не брошу, — твердо сказал Виктор Семенович. — Слово даю.
Он посидел еще немного, рассказал, что Барсик все-таки поел, что соседка Вера обещала зайти, помочь с уборкой. Что он сам сходил в магазин, купил продукты — правда, не знал, что именно брать, набрал всякой ерунды.
Когда он уходил, женщины в палате проводили его взглядами.
— Мужики, — сказала Люда, когда дверь закрылась. — Пока по башке не получат — не понимают ничего.
— Зато этот хоть понял, — заметила Тамара Степановна. — Редкость по нынешним временам.
— Поживем — увидим, — скептически протянула Зинаида Ивановна. — Обещать легко. А вот делать...
— Сделает, — неожиданно для себя сказала Галина Петровна. — Я его знаю. Если он слово дал — сделает...
Дни в больнице тянулись медленно. Капельницы, уколы, таблетки по расписанию. Анализы, обходы врачей, бесконечное лежание. Но Галина Петровна не скучала. Женщины в палате оказались душевными, каждая со своей историей.
Зинаида Ивановна, учительница, рассказывала про школу, про детей, которых учила. Про то, как раньше было — и хорошо, и трудно одновременно. Про мужа, который умер пять лет назад, и которого она до сих пор вспоминает каждый день.
Люда, инженер, оказалась человеком с железным характером. Она ушла от мужа в пятьдесят пять, когда поняла, что больше не может терпеть его эгоизм. Теперь живет одна в однушке, работает на полставки консультантом, вяжет шали на продажу и абсолютно счастлива.
Тамара Степановна, профессор, всю жизнь посвятила науке. Детей не было, мужа тоже. Зато была работа, студенты, книги. Она говорила, что не жалеет — у каждого свой путь.
Они пили чай из больничных кружек, ели печенье, которое приносили родственники, и разговаривали обо всем — о жизни, о детях, о мужьях, о том, как раньше было и как сейчас.
Виктор Семенович приходил каждый день. Приносил то, что Галина Петровна просила — тапочки, халат, книжку. А еще — рассказывал о своих кулинарных подвигах. Как сварил суп — правда, пересолил, но Барсик почему-то ел с удовольствием. Как постирал белье — и случайно закинул в машинку красные носки вместе с белыми футболками. Теперь у него все белье розовое.
Женщины в палате слушали его рассказы и смеялись. Виктор Семенович постепенно оттаял, перестал смущаться, даже шутил.
— Вы знаете, — сказал он на четвертый день, — а готовить-то не так уж сложно. Главное — инструкции читать. Вчера пельмени сварил — получилось вполне съедобно.
— Молодец, — одобрила Зинаида Ивановна. — А уборку делаете?
— Делаю. Пылесос освоил. Правда, он у меня шланг один раз отвалился, всю пыль обратно высыпал. Но я потом еще раз прошелся.
Галина Петровна смотрела на него и не верила своим глазам. Неужели это ее Витя? Тот самый, который пятьдесят лет считал, что мужское дело — газету читать да на диване лежать?..
На седьмой день к Галине Петровне зашел доктор Михалыч. Проверил давление, послушал сердце, посмотрел анализы.
— Ну что, — сказал он, — идете на поправку. Давление нормализовалось, сердце успокоилось. Еще дня три-четыре — и можно будет домой.
— Спасибо, доктор, — тихо сказала Галина Петровна.
— Мне не благодарите, — усмехнулся он. — Благодарите свой организм — молодец, выдюжил. И мужа своего — он, кажется, поумнел.
— Это вы его так... встряхнули, — улыбнулась она.
— Да ну, — отмахнулся Михалыч. — Просто сказал, как есть. Удивительное дело — мужики живут рядом с женщинами десятилетиями и не замечают, как те надрываются. А потом — бац, жена в больнице, и они в шоке: «Как же так?» Вот как так. Организм не железный.
Он присел на край кровати.
— Вы знаете, Галина Петровна, я вам вот что скажу. Вы теперь домой придете — и поберегите себя. Не надо сразу кидаться стирать-готовить-убирать. Пусть муж делает. Он же обещал, правда?
— Обещал.
— Вот и пусть делает. А вы — контролируйте, учите, но сами не надрывайтесь. Иначе опять здесь окажетесь. И в следующий раз может быть хуже.
— Я понимаю, доктор.
— Понимаете — это хорошо. Только понимать мало. Надо еще и делать. Вот вы всю жизнь делали для других. А себя забыли. Теперь пора и о себе подумать.
Он встал, похлопал ее по плечу.
— Поправляйтесь. И помните — ваше здоровье в ваших руках. Ну и в руках мужа, конечно, — усмехнулся он и вышел из палаты...
Выписывали Галину Петровну в субботу. Виктор Семенович пришел с самого утра, принес сумку с вещами, помог одеться.
Женщины в палате провожали ее как родную.
— Приезжай к нам в гости, — сказала Зинаида Ивановна, обнимая на прощание. — Вот мой телефон. Созвонимся, чайку попьем.
— Обязательно, — пообещала Галина Петровна. — Спасибо вам, девочки. За все.
— Да ладно тебе, — отмахнулась Люда. — Это мы тебе спасибо. За мужа твоего — зрелище было то еще. Редко когда видишь, как мужик на глазах меняется.
— Не зарекайтесь, — буркнула Тамара Степановна. — Мужики — они как дети. Сегодня обещают, завтра забывают.
— Этот не забудет, — уверенно сказала Зинаида Ивановна. — Я таких видела. Когда доходит — меняются навсегда.
Виктор Семенович тем временем собирал вещи, аккуратно складывая все в сумку. Галина Петровна смотрела на него и думала: «Господи, да он же никогда в жизни вещи не складывал. А тут — как по линейке».
Они попрощались с доктором Михалычем, который еще раз напомнил:
— Режим соблюдать. Нагрузки — минимум. Таблетки — по расписанию. И никаких подвигов!
— Я прослежу, — серьезно сказал Виктор Семенович.
Доктор кивнул, пожал ему руку:
— Вот и следите. Жена у вас одна. Берегите...
Квартира встретила их чистотой. Галина Петровна остановилась на пороге, не веря глазам. Полы вымыты, пыли нет, в раковине ни одной грязной тарелки.
— Витя, ты что... сам все это?
— Сам, — с гордостью сказал он. — Правда, соседка Вера помогла немного. Показала, как правильно. Но в основном я.
На кухне на плите стоял кастрюля с супом.
— Борщ, — объяснил Виктор Семенович. — По рецепту из интернета. Вера проверила, говорит, съедобно получилось.
Галина Петровна села на стул, не зная, плакать или смеяться. Ее Витя, который всю жизнь на кухню заходил только поесть, сварил борщ.
— Галь, ты только не плачь, — испугался он. — Если невкусно получилось, я еще попрактикуюсь...
— Витя, — всхлипнула она, — это не от того, что невкусно. Это от того, что...
Она не договорила. Он обнял ее, неловко, по-стариковски.
— Я понял, Галь. Прости меня, дурака старого. Я всю жизнь тебя за данность принимал. Думал, что так всегда будет. А оказалось — чуть не потерял.
Они так и сидели на кухне, обнявшись, пока не прибежал Барсик и не начал требовательно мяукать, прыгая на колени к Галине Петровне.
— Вот, кот тоже соскучился, — улыбнулся Виктор Семенович. — Я его кормил, как ты сказала, но он все равно тебя ждал...
Первые недели были непростыми. Виктор Семенович учился готовить — сначала простые блюда, потом сложнее. Галина Петровна объясняла, показывала, но сама старалась не вмешиваться. Пригорало, пересаливалось, иногда получалось совсем несъедобное. Но он упорно продолжал.
Стирку он освоил быстрее. Правда, пару раз постирал шерстяной свитер в горячей воде, и тот сел до детского размера. Но потом приспособился, даже научился гладить — не идеально, конечно, но вполне прилично.
Уборку делал каждую субботу. Пылесосил, мыл полы, протирал пыль. Галина Петровна сначала ходила следом, проверяла, но потом перестала. Не идеально — так ведь и не нужно идеально. Главное — он старался.
Соседки ахали:
— Галя, ты что, мужа переделала? Я своего сорок лет пыталась — не вышло.
— Не я переделала, — отвечала Галина Петровна. — Жизнь переделала. И доктор Михалыч, царствие ему здоровья.
Через месяц они поехали на дачу. Виктор Семенович сказал:
— Слушай, а давай на даче все упростим. Огород — на минимум. Только то, что легко растет. А остальное — купим на рынке. Зачем нам себя мучить?
Галина Петровна согласилась. Впервые за тридцать лет они провели лето на даче не в работе, а в отдыхе. Сидели на веранде, пили чай, читали книги. Ездили в город раз в неделю, на рынок за овощами.
— А знаешь, — сказал как-то Виктор Семенович, — мне нравится так жить. Спокойно. Без этой вечной беготни.
— Мне тоже, — улыбнулась Галина Петровна.
Она поправилась. Давление нормализовалось, сердце больше не беспокоило. Доктор Михалыч на очередном приеме сказал:
— Вот видите, как хорошо, когда о себе думаешь. Продолжайте в том же духе.
Они продолжали. И Галина Петровна впервые за много лет поняла, что такое — просто жить. Не выживать, не тянуть на себе все, а жить. С мужем, который наконец-то стал не иждивенцем, а партнером. С котом, который по-прежнему орал по утрам, но теперь орал на Виктора. С чистым домом, но не вылизанным до блеска. С простой едой, которую готовили по очереди.
И когда Зинаида Ивановна позвонила, пригласила в гости, Галина Петровна с удовольствием поехала. Они сидели на кухне, пили чай с пирогом, и Зинаида спросила:
— Ну что, как муж? Не сдулся?
— Не сдулся, — улыбнулась Галина Петровна. — Держится. Вчера пельмени лепил. Кривые, конечно, но съедобные.
— Вот и славно, — кивнула Зинаида Ивановна. — Значит, не зря мы его тогда пропесочили.
— Не зря, — согласилась Галина Петровна. — Знаете, я теперь думаю — а может, мне раньше надо было в больницу лечь? Может, тогда бы он раньше понял.
— Не говори глупости, — отмахнулась Зинаида. — Ничего раньше ему не надо было. Все в свое время. Главное — что понял. И меняется. А это редкость, поверь.
Они еще долго сидели, разговаривали, вспоминали те дни в палате. Потом Галина Петровна поехала домой, и Виктор Семенович встретил ее у двери:
— Ну как, хорошо съездила?
— Хорошо.
— Я вот борщ сварил. Попробуешь?
Она попробовала. Вкусно. Не так, как она бы сделала, но вкусно. И этого было достаточно.
Вечером они сидели на кухне, пили чай. Барсик лежал на подоконнике, урча от удовольствия. За окном шел мелкий дождь, по стеклу текли струйки воды.
— Галь, — сказал вдруг Виктор Семенович, — а ведь хорошо все получилось, да?
— Хорошо, Витя.
— Жаль, что так долго до меня доходило.
— Ничего. Главное, что дошло.
Он улыбнулся, взял ее руку.
— Знаешь, а я теперь понимаю, зачем люди живут вместе. Не чтобы один на другом ездил, а чтобы друг другу помогать. Вместе легче.
— Вместе легче, — согласилась Галина Петровна.
И это была правда. Та самая, простая, житейская правда, до которой иногда надо идти всю жизнь. А иногда — достаточно одного визита в больницу и нескольких правильных слов.
Доктор Михалыч, кстати, до сих пор работает в той же больнице. И до сих пор отчитывает нерадивых мужей, которые приходят к женам с претензиями вместо цветов. Говорит, это его миссия — не только лечить, но и учить жить. А женщины в палате номер семь до сих пор вспоминают тот случай с Галиной Петровной и ее мужем. И рассказывают новеньким, как назидание: вот, мол, так бывает, когда мужик наконец-то мозги включает.
А Галина Петровна с Виктором Семеновичем живут. Тихо, мирно. Он готовит завтрак по четным дням, она — по нечетным. Уборку делают вместе. На даче огород сократили до трех грядок — помидоры, огурцы, зелень. Остальное покупают. И никто не надрывается.
Иногда Виктор Семенович смотрит на жену и думает: «Как же я раньше не понимал? Как мог быть таким слепым?» Но не говорит вслух. Просто наливает ей чай, подвигает поближе печенье. И этого достаточно.
Потому что любовь — она не в громких словах. Она в этих маленьких вещах. В сваренном борще. В постиранном белье. В том, что ты рядом. И что наконец-то понял — «мы», а не «я».
И, как говорится, лучше поздно, чем никогда...