Степаныч любил этот звук — монотонный, низкий гул дизеля, от которого слегка вибрировал пол кабины. Для кого-то это был просто шум, но для него — сердцебиение единственного друга, который никогда не предаст. Его старый «КамАЗ» был не просто грудой металла, выкрашенной в выцветший оранжевый цвет. Это был дом, крепость и напарник.
Ему исполнилось пятьдесят. Возраст для севера, может, и не критический, но уже ощутимый. В зеркале заднего вида, когда он поправлял козырек, отражалось лицо, исчерченное глубокими морщинами, словно карта тех самых дорог, по которым он колесил последние тридцать лет. Глаза, привыкшие щуриться от слепящего снега, смотрели спокойно и немного устало. Седая щетина, которую он сбривал только перед рейсом, уже через пару дней снова серебрила щеки.
Зимник. Это слово для жителей материка звучало экзотично, а здесь, среди бескрайней тайги и замерзших болот, оно означало жизнь. Дорога, проложенная прямо по льду рек и утрамбованному снегу, появлялась только зимой, когда морозы сковывали ненадежную топь. Степаныч возил всё: от солярки в огромных цистернах до муки и сахара для отдаленных поселков, куда летом можно было добраться только вертолетом.
В кабине было тепло. Печка гудела, стараясь переспорить мороз, который за тонким стеклом опустился уже ниже тридцати пяти. На пассажирском сиденье лежала потрепанная карта, термос с крепким чаем и пара бутербродов с салом. Степаныч ехал один. Он привык к одиночеству.
Пять лет назад не стало его жены, Нины. Она ушла тихо, во сне, оставив после себя в квартире запах ванили и невыносимую, звонкую тишину. Детей у них не было. Единственным живым существом, ждавшим его дома, был кот Барсик — ленивый, толстый британец, который воспринимал возвращение хозяина скорее как повод наполнить миску, чем как радостное событие. Поэтому Степаныч не любил засиживаться в четырех стенах. Дорога лечила. Дорога не задавала вопросов. Дорога просто стелилась под колеса, унося мысли вдаль.
В тот день он возвращался порожняком. Груз был сдан в дальнем поселке геологов, накладные подписаны, и теперь «КамАЗ» шел легко, слегка подпрыгивая на неровностях ледяной колеи. Вокруг стоял лес — величественный, заснеженный ельник. Деревья, укутанные в белые шубы, стояли неподвижно, словно часовые. Небо было низким, серым, обещающим к вечеру метель.
Степаныч знал каждый поворот, каждую яму на этом зимнике. Но что-то заставило его сбавить скорость. Это было то самое чувство, которое водители называют «чуйкой». Не логика, не зрение, а какое-то шестое чувство, вибрация в воздухе.
Он посмотрел на обочину. Снежный бруствер, оставленный грейдером, был нарушен. След. Странный, неровный, волочащийся.
— Чего это там? — пробормотал он вслух. Привычка разговаривать с самим собой появилась давно.
След уходил в сторону, в густой бурелом. Обычный человек проехал бы мимо. Мало ли кто ходит по тайге? Волки, росомахи, лоси. Но Степаныч был таежником. След был неправильным. Зверь так не ходит. Так ходит тот, кто попал в беду.
Он остановил машину. Двигатель глушить не стал — на севере это закон: заглушишь, а завестись на морозе можешь уже и не суметь. Накинув тяжелый овчинный тулуп и взяв из-под сиденья монтировку (на всякий случай, тайга ошибок не прощает), он спрыгнул в хрустящий снег.
Снег был глубоким, по колено. Степаныч пробирался через кустарник, раздвигая колючие ветки. След вел недалеко. Метров через пятьдесят, под разлапистой елью, чьи ветви касались земли, образуя шалаш, он увидел движение.
Сначала ему показалось, что это просто ком рыжеватой шерсти, припорошенный снегом. Но ком зашевелился, и на Степаныча уставились два желтых, полных боли и ненависти глаза.
Рысь.
Зверь был молодым, совсем еще подростком по кошачьим меркам. Он лежал на боку, неестественно вывернув заднюю лапу. На лапе тускло блестел металл. Старый, ржавый, браконьерский капкан. Зубья впились глубоко, перебив кость или, по крайней мере, сильно повредив сухожилия.
Рысь увидела человека и попыталась вскочить, но цепь, привязанная к корням дерева, дернула ее назад. Зверь упал, издав звук, от которого у Степаныча похолодело внутри. Это был не рык, а хриплое, булькающее шипение. Сил на оборону у животного уже не было. Он был истощен, бока впали, шерсть свалялась. Видно было, что в капкане он сидит не первый день.
— Ну, тише, тише, брат, — мягко сказал Степаныч, останавливаясь в нескольких шагах. — Я не обижу.
Рысь прижала уши. Она готовилась к смерти. В природе человек с палкой — это смерть.
Степаныч осмотрелся. Капкан был мощным, пружинным. Одной рукой такой не разжать, нужны обе. А это значило, что придется подойти вплотную к раненому хищнику. Пусть молодому, пусть обессиленному, но это была дикая кошка с когтями-лезвиями и зубами, способными прокусить руку.
«Уйти? — мелькнула малодушная мысль. — Природа сама разберется. Это естественный отбор».
Но Степаныч посмотрел в глаза зверя. В них не было мольбы, только гордое отчаяние. Он вспомнил, как сам лежал в больнице после смерти жены, глядя в потолок, и как ему хотелось, чтобы хоть кто-то просто пришел и посидел рядом.
— Эх, горе ты луковое, — вздохнул водитель. — Замерзнешь ведь к ночи.
Он снял свой толстый ватник. Оставшись в одном свитере на сорокаградусном морозе, он сразу почувствовал, как холод впился в тело тысячей иголок. Действовать надо было быстро.
Степаныч шагнул вперед. Рысь дернулась, клацнув зубами, но он резко набросил тяжелый тулуп на голову и передние лапы зверя, прижимая его к снегу своим весом. Рысь забилась, зарычала глухо под овчиной, когти рвали плотную ткань, но Степаныч навалился грудью, фиксируя хищника.
— Потерпи, маленький, потерпи! — хрипел он, дотягиваясь руками до пружин капкана.
Железо примерзло, пружины были тугими. Пальцы сводило от холода. Степаныч уперся, напрягая все жилы. Металл скрипнул. Еще немного. Зубья начали расходиться.
Освобожденная лапа была в ужасном состоянии — опухшая, окровавленная. Но сейчас было не до осмотра. Степаныч подхватил замотанного в тулуп зверя на руки. Рысь весила неожиданно много — килограммов пятнадцать-двадцать живого веса.
Бегом, проваливаясь в снег, он бросился к машине. Мороз уже пробирал до костей, дыхание перехватывало. Добежав до «КамАЗа», он с трудом открыл дверь и закинул свою ношу на пол перед пассажирским сиденьем. Сам запрыгнул следом, захлопнул дверь и тут же включил печку на полную мощность.
В кабине пахло овчиной и диким зверем — мускусом, кровью и хвоей. Тулуп зашевелился. Степаныч опасливо отодвинулся к водительской двери, взяв в руку монтировку.
Из-под ватника показалась ушастая голова с кисточками. Рысь тяжело дышала. Она не нападала. Она просто лежала, глядя на человека, который только что спас ей жизнь.
— Ну что, будем знакомиться? — выдохнул Степаныч, растирая замерзшие плечи. — Поехали домой.
База дальнобойщиков располагалась на окраине небольшого поселка. Гаражи, ремонтные боксы, диспетчерская. Здесь пахло соляркой, сваркой и мужским потом.
Когда Степаныч внес завернутого в одеяло зверя в свой бокс, механик Петрович выронил гаечный ключ.
— Ты, Степаныч, совсем умом тронулся? — просипел он, глядя, как из свертка показывается когтистая лапа. — Это ж рысь! Дикий зверь!
— Был дикий, стал мой, — отрезал Степаныч. — Помоги лучше клетку соорудить. Там сетка рабица в углу валялась.
Петрович покрутил пальцем у виска, но помогать пошел. В углу теплого, отапливаемого буржуйкой гаража соорудили вольер. Степаныч постелил туда старых телогреек, поставил миску с водой.
Первые дни были самыми трудными. Рысь металась, отказывалась от еды, шипела на каждого, кто подходил к клетке. Лапа воспалилась. Степаныч вызвал знакомого ветеринара, который обычно лечил коров и деревенских собак. Тот, увидев пациента, долго матерился, но укол антибиотика сделал, привязав зверя к решетке рогатиной.
— Шансы пятьдесят на пятьдесят, — сказал врач, вытирая руки. — Если гангрена не пойдет, выживет. Но хромать будет. И запомни, Степан: это не кошка. Как только оклемается — он тебе глотку перегрызет. Инстинкт.
Но Степаныч не слушал. Он назвал рысь Цезарем. За взгляд. Даже в самые тяжелые моменты, когда зверя колотила лихорадка, он смотрел на мир с каким-то царственным достоинством, не унижаясь до жалобного скулежа.
Степаныч тратил на мясо половину зарплаты. Покупал на рынке лучшую вырезку, резал на мелкие кусочки. Кормил с длинного пинцета, просовывая его через ячейки сетки.
— Ешь, Цезарь, ешь, — уговаривал он, сидя вечерами у клетки на перевернутом ящике. — Тебе силы нужны.
И Цезарь начал есть. Сначала неохотно, потом жадно.
Переломный момент наступил через две недели. Степаныч, забывшись, просунул руку в клетку, чтобы поменять воду. Цезарь, который до этого лежал неподвижно, молниеносно поднял голову. Степаныч замер, ожидая укуса. Но рысь лишь понюхала его пальцы, шершавым, как наждак, носом, и тихо, едва слышно фыркнула. В этом звуке не было угрозы. Это было позволение.
С того дня лед тронулся.
К середине зимы Цезарь поправился. Лапа срослась, хотя он действительно прихрамывал. Он свободно передвигался по гаражу, когда ворота были закрыты.
Коллеги Степаныча сначала заходили в бокс с опаской, держась поближе к выходу. Но вскоре привыкли к странному сожителю.
— Смотри-ка, Степаныч, он у тебя вместо сторожевой собаки, — смеялся молодой водитель Леха. — К тебе теперь солярку сливать никто не полезет.
Цезарь не был ручным. Он не давал чесать себя за ушком, не прыгал на колени. Но он признал в Степаныче вожака. Или равного.
Когда Степаныч возился с мотором, Цезарь сидел на верстаке, свесив лапы, и наблюдал за работой немигающим взглядом. Иногда он спрыгивал и терся боком о ногу водителя — это было высшим проявлением привязанности.
— Ты погляди, — удивлялся Петрович, заходя в гости. — Он же тебя понимает.
Степаныч часто разговаривал с рысью. Рассказывал про рейсы, про то, как метет на перевалах, про жену Нину, про то, как пусто дома. Цезарь слушал, поводя ушами с черными кисточками. Казалось, он действительно понимает эту простую человеческую тоску.
Однажды Степаныч решил взять его в рейс. Просто так, чтобы не оставлять одного. Он открыл дверь кабины.
— Ну что, штурман? Поедешь?
Цезарь запрыгнул в кабину одним махом, устроился на пассажирском сиденье и посмотрел в лобовое стекло.
Они ездили так пару месяцев. Странная пара: пожилой, хмурый водитель и большая лесная кошка. На стоянках другие дальнобойщики подходили фотографировать издалека, но близко не совались. Цезарь в машине вел себя идеально. Он спал или смотрел на пролетающий мимо лес.
Между ними возникло молчаливое, глубокое уважение двух хищников. Один покорял пространство колесами, другой был рожден для охоты. Оба были одиночками по сути.
Но природа брала свое.
Март на севере — это еще зима, но солнце уже светит по-другому. Ярче, злее. Воздух меняется.
Цезарь стал беспокойным. Он перестал спать в машине, начал царапать обшивку сидений, чего раньше никогда не делал. По ночам в гараже он выл — тоскливо, протяжно. Это был зов крови. Лес звал его обратно.
Степаныч понимал: удерживать зверя дальше — значит мучить его. Это не домашний кот Барсик. Это дитя тайги.
Решение далось тяжело. Степаныч привык к теплому боку рядом, к молчаливому присутствию. Но любовь — это еще и умение отпускать.
В один из рейсов он свернул с основной трассы на старую лесовозную дорогу, уходящую вглубь леса, туда, где не было поселков на сотни километров.
Он заглушил мотор. Тишина весенней тайги навалилась на них. Слышно было, как где-то далеко стучит дятел.
Степаныч вышел из машины, обошел ее и открыл пассажирскую дверь.
— Ну, брат, — голос его дрогнул. — Приехали. Это твой дом.
Цезарь сидел неподвижно. Он смотрел на лес, втягивая ноздрями воздух. Потом перевел взгляд на Степаныча. Желтые глаза смотрели долго, пронзительно.
— Иди, — Степаныч махнул рукой. — Иди, пока я не передумал. Не поминай лихом. Живи долго.
Рысь мягко спрыгнула на снег. Она не стала тереться о ноги на прощание. Не оглянулась. Сделав пару шагов, Цезарь растворился в чаще так быстро, словно его и не было. Только ветка ели слегка качнулась, стряхнув снежную шапку.
Степаныч постоял еще минуту, глядя на пустую обочину. В горле стоял ком. Обида? Да, немного. Человеку свойственно ждать благодарности. Но он понимал: зверь не человек. Он не ушел, он вернулся к себе.
Степаныч сел в пустую кабину. Стало очень тихо. Он закурил, хотя бросил три года назад, и резко развернул грузовик.
Прошел год.
Жизнь Степаныча вернулась в привычную колею. Рейс, разгрузка, база, пустая квартира, снова рейс. Коллеги иногда спрашивали про рысь, но он отшучивался: «В лес ушел, невесту искать». Только шрам на обшивке сиденья напоминал о пятнистом попутчике.
Декабрь выдался лютым. Морозы стояли под пятьдесят. Техника не выдерживала, металл становился хрупким, как стекло. Многие отказывались от рейсов, но Степаныч поехал. Ему нужны были деньги — хотел поставить хороший памятник жене к весне. Да и сидеть дома в новогодние праздники не хотелось.
Напарник, молодой парень Сашка, заболел гриппом в последний момент. Искать замену было некогда. «Прорвусь, — решил Степаныч. — Не впервой».
Он вез продукты в отдаленный поселок Нефтяников. Дорога туда шла через перевал, прозванный водителями «Чертовым зубом». Крутой подъем, резкий спуск, и все это на узкой ледяной ленте, с одной стороны которой скала, с другой — глубокий овраг.
Он прошел перевал благополучно. Начался спуск. Степаныч включил пониженную передачу, слегка притормаживая двигателем. Машина шла тяжело, груженная под завязку.
И тут случилось то, чего боится любой водитель.
Резкий щелчок внизу, звук лопнувшего металла. Тяга. Руль вдруг стал ватным, бесполезным колесом. Грузовик повело.
— Твою ж мать! — закричал Степаныч, вдавливая педаль тормоза в пол.
Но на голом льду многотонную махину это не остановило. «КамАЗ» занесло, развернуло поперек дороги. Задние колеса сорвались с бровки. Секунда невесомости.
Мир перевернулся.
Грохот, скрежет сминаемого металла, звон стекла, удар. Темнота.
Степаныч пришел в себя от холода. Лицо жгло. Он открыл глаза и увидел над собой не крышу кабины, а звездное небо через разбитое лобовое стекло.
Он попытался пошевелиться. Тело отозвалось дикой болью. Правая нога была намертво зажата сплющенной торпедой. Пошевелить ей он не мог. Острая боль пронзала бедро — перелом.
Он висел в ремнях безопасности, как космонавт. Машина лежала на боку на дне оврага, уткнувшись в стволы деревьев.
— Эй! — крикнул он. Голос прозвучал жалко и тихо.
Он дотянулся до рации. Тангента болталась на проводе, но сам блок рации был разбит вдребезги. Связи нет.
Он посмотрел на часы. Стекло треснуло, но стрелки шли. Два часа ночи. Мороз крепчал. Кабина, лишенная стекол, выстывала мгновенно. Тепло от двигателя еще шло, но это ненадолго.
Степаныч знал: если его не найдут к утру, он труп. Но искать начнут только завтра, когда он не выйдет на связь с контрольной точки. А это будет уже поздно.
Он попытался достать нож, чтобы разрезать ремень, но руки плохо слушались. Кое-как освободившись, он сполз вниз, на дверь водителя, которая теперь стала полом. Нога пульсировала болью.
Он нащупал под сиденьем монтировку. Сжал её в руке. Хоть какое-то оружие.
Время тянулось, как густая смола. Холод проникал под одежду, замедлял мысли. Степаныч начал проваливаться в дремоту — первый признак замерзания. Ему чудилось, что он дома, на кухне, и Нина печет пироги.
— Не спать, Степан, не спать! — крикнул он сам себе, ударив кулаком по железу.
И тут он услышал хруст снега.
Степаныч напрягся. Может, помощь?
— Эй! Я здесь! — прохрипел он.
В ответ из темноты, из-за покореженного капота, послышалось низкое рычание.
Сквозь пролом лобового стекла он увидел пару зеленых огоньков. Потом еще пару. И еще.
Волки.
Зимой, в голодное время, волчья стая не боится ничего. Запах крови (а Степаныч разбил голову при ударе) и беспомощность жертвы привлекли их.
Их было пятеро или шестеро. Крупные, серые тени скользили между деревьями, окружая кабину.
Вожак, огромный матерый зверь с порванным ухом, вышел на свет луны. Он посмотрел на человека в разбитой кабине как на кусок мяса. Умные, холодные глаза оценивали обстановку. Он понимал: добыча никуда не денется.
Волк поставил лапы на капот. Когти заскребли по металлу.
Степаныч перехватил монтировку поудобнее.
— Ну, подходи, серый, — прошептал он. — Дешево не дамся.
Но он понимал: шансов нет. Он не может двигаться, он ранен, он замерзает. Они просто подождут, пока он ослабнет, или нападут всем скопом.
Вожак оскалился и присел для прыжка. Степаныч замахнулся.
В тот момент, когда волк напряг мышцы для броска, сверху, с нависающей над оврагом толстой ветки ели, упала тень.
Это было молниеносно. Пятнистый снаряд врезался в спину вожака с глухим стуком. Раздался визг, перешедший в яростный рев. Два клубка шерсти покатились по снегу.
Рысь.
Она атаковала не так, как собака. Она была жидкой ртутью, вихрем когтей и зубов. Удар лапой — и волк отлетел, скуля, с распоротым боком. Рысь не задерживалась, она вертелась волчком, не давая стае прицелиться.
Степаныч смотрел, не веря своим глазам. В свете луны он увидел знакомую, чуть припадающую походку.
— Цезарь... — выдохнул он.
Это был он. Заматеревший, огромный, с густой зимней шерстью. Он не ушел далеко. Эта территория стала его угодьями.
Стая опешила. Волки привыкли давить числом, привыкли, что жертва боится. Но этот зверь не боялся. Он атаковал с безумной яростью, защищая то, что считал своим.
Волки перегруппировались. Их было больше. Они окружили рысь. Один из волков, молодой и глупый, кинулся сзади. Цезарь, невероятно извернувшись в воздухе, встретил его когтями в морду. Волк взвыл и отскочил.
Но вожак, хоть и раненый, был опытен. Пока Цезарь отбивался от молодых, вожак вцепился ему в заднюю лапу — ту самую, которая когда-то была сломана капканом.
Цезарь зашипел, но не отступил. Он развернулся и впился клыками в холку вожака. Это был смертельный захват. Волки не умеют так душить, как кошки.
Бой длился всего несколько минут, но Степанычу они показались вечностью. Снег вокруг машины был забрызган темным.
Вожак, хрипя, вырвался и, припадая на лапы, попятился. Он понял: этот бешеный кот будет драться до смерти. И он убьет еще кого-то, прежде чем умрет сам. Добыча того не стоила.
Вожак издал короткий рык — сигнал к отступлению. Стая, огрызаясь, растворилась в лесу так же бесшумно, как и появилась.
На снегу остался лежать один волк, который больше не встал. И Цезарь.
Рысь тяжело дышала. Она сидела на снегу, зализывая рваную рану на плече. Потом подняла голову и посмотрела на кабину.
— Цезарь... — снова позвал Степаныч. Сил кричать не было.
Зверь медленно, прихрамывая сильнее обычного, подошел к машине. Он легко запрыгнул на капот, потом через разбитое стекло — внутрь.
В тесной, искореженной кабине они снова оказались вместе.
Цезарь был весь в крови — своей и чужой. Он дрожал от напряжения после боя. Но он был жив.
Он подошел к Степанычу, обнюхал его лицо. Жесткие усы щекотали щеку.
— Ты вернулся... — по щеке водителя покатилась слеза, тут же замерзая.
Рысь аккуратно, стараясь не задеть больную ногу человека, легла ему на грудь. Огромная, тяжелая, теплая. Она накрыла его своим телом, как пуховым одеялом.
Это тепло спасло Степанычу жизнь.
Мороз крепчал, доходя до сорока пяти. В разбитой кабине было так же холодно, как на улице. Но живая печка на груди грела сердце и легкие.
Степаныч начал проваливаться в сон. Смертельный сон.
И тогда Цезарь начал действовать. Как только дыхание человека становилось слишком редким, рысь начинала лизать его лицо своим шершавым языком. Это было больно, как наждачкой по обмороженной коже.
Степаныч стонал, просыпался, пытался оттолкнуть зверя.
— Отстань... дай поспать...
Но Цезарь не отставал. Он тыкался мокрым носом в шею, покусывал за ухо, урчал громко, как трактор, создавая вибрацию, которая не давала человеку уйти в небытие.
Всю ночь, эту бесконечную полярную ночь, зверь держал человека на краю жизни. Он отдавал свое тепло, сам рискуя замерзнуть.
Степаныч бредил. Ему казалось, что он снова едет по трассе, а рядом на сиденье сидит Цезарь и смотрит на дорогу.
— Мы доедем, брат, — шептал он. — Мы обязательно доедем.
Рассвет на севере зимой — это не солнце. Это просто серая муть, сменяющая черную тьму.
Степаныч был в полузабытьи. Он уже не чувствовал ног и рук. Только тяжесть на груди напоминала, что он еще здесь.
Сквозь гул в ушах он услышал другой звук. Рокот. Не ветра, а моторов.
Вездеходы.
Спасатели увидели свежую колею, уходящую в овраг, еще с дороги. Спуститься на машинах не рискнули, пошли пешком на лыжах.
Картина, которая открылась им внизу, заставила опытных мужиков замолчать.
Искореженный «КамАЗ». Вокруг — следы кровавой битвы, труп волка. А внутри кабины, среди битого стекла и железа, лежал человек. А на нем, обняв его лапами за шею, лежала огромная рысь.
Оба были покрыты инеем.
— Смотри! — шепнул один спасатель, вскидывая ружье. — Зверь его жрет!
— Отставить! — рявкнул старший группы. — Он его греет. Ты посмотри...
Люди начали осторожно приближаться. Снег скрипел под лыжами.
Цезарь поднял голову. Он устал, он был ранен, он замерз. Но он оскалился, готовый защищать своего человека от новых врагов.
— Тихо, киса, тихо, — старший спасатель поднял руки. — Мы свои. Мы помочь.
Цезарь был умным зверем. Он оценил запах людей. Пахло не угрозой, пахло лекарствами, топливом и помощью. Он почувствовал, что Степаныч слабо пошевелился при звуке голосов.
Рысь медленно встала. Она последний раз лизнула Степаныча в нос. Посмотрела на людей своими желтыми глазами, в которых читалось предупреждение: «Только попробуйте обидеть».
И одним плавным прыжком вымахнула в разбитое окно с пассажирской стороны.
— Цезарь! — хрип, похожий на стон, вырвался из горла Степаныча.
Рысь остановилась на краю леса. Она обернулась. На секунду их взгляды встретились. В этом взгляде было всё: прощание, верность, свобода.
Цезарь развернулся и, прихрамывая, ушел в чащу.
Спасатели бросились к кабине.
— Живой! Пульс нитевидный, но живой! — закричал медик. — Срочно носилки! Гидравлику сюда, ногу резать будем... в смысле, металл резать!
Когда Степаныча вытаскивали, он все пытался повернуть голову в сторону леса.
— Там... друг... — шептал он.
— Видели, батя, видели, — успокаивал его спасатель, укрывая термоодеялом. — Такого я за двадцать лет службы не видел. Ангел-хранитель у тебя с кисточками на ушах.
Восстановление было долгим. Три операции на ноге, месяцы реабилитации. Врачи говорили, что он родился в рубашке. Если бы не тепло зверя, он бы умер от переохлаждения задолго до рассвета.
В больнице к нему приходили коллеги, журналисты даже приезжали из области. История про рысь обросла легендами, кто-то даже не верил, говорил — байки. Но спасатели подтверждали каждое слово.
В палате Степаныча часто бывала Галина Петровна — старшая медсестра травматологии. Строгая женщина, вдова, вырастившая двоих детей. Сначала она просто выполняла свою работу, но потом...
Она видела, как этот суровый мужик смотрит в окно на лес. Видела, как он плакал, когда ему принесли фотографию места аварии. В нем было столько скрытой нежности и силы, что ее сердце дрогнуло.
Они начали разговаривать. Сначала о здоровье, потом о жизни. Галина приносила ему домашние пирожки — с капустой, как любила Нина. Степаныч рассказывал ей про зимник, про Цезаря.
— Ты добрый, Степан, — сказала она однажды, меняя ему повязку. — У злых звери помощи не просят. И уж точно не возвращаются спасать.
Степаныч вышел из больницы на костылях, но не один. Галина встречала его у ворот.
На пенсию он все-таки ушел. Нога болела на погоду, да и хватит, наездился. «КамАЗ» продали на запчасти — восстанавливать там было нечего.
Но каждый год, в тот самый день декабря, Степаныч садится в свою старенькую «Ниву». Рядом садится Галина. Они едут на тот самый перевал.
Там, у края оврага, Степаныч оставляет большой кусок свежей парной говядины. Он стоит молча, опираясь на трость, и смотрит в чащу.
— Спасибо, брат, — говорит он ветру.
Они никогда не видели Цезаря после того случая. Дикий зверь должен жить в дикой природе. Но каждое утро, приезжая проверить место, Степаныч видит, что мясо исчезло. А на снегу, если не было метели, видны крупные следы кошки. Чуть прихрамывающей на одну лапу.
Степаныч возвращается домой, где пахнет пирогами, где его ждут Галина и её внуки, которые обожают слушать дедушкины истории про тайгу. Он больше не слышит тишину пустой квартиры.
Добро, которое он когда-то бескорыстно отдал миру, вернулось к нему, сделав круг, и согрело его жизнь, как теплая рысь в ледяную ночь.