Он оценивающе вертел кольцо в руках. Ясно понимал, что положение этой отчаявшейся матери никак не изменят лишние 300 евро. И тогда он сделал жест — неожиданный для себя самого, — который запустил цепочку раскрытия старых тайн, связавших несколько семей.
Рим тонул в ноябрьском ливне. Эва Бонелло, тридцати двух лет, в очередной раз стояла под вывеской антикварной ювелирной лавки «Моретти», сжимая в кармане маленькую бархатную коробочку. Рука её пятилетней дочери Марии была холодной и невесомой. Эва глубоко вдохнула и толкнула дверь.
Внутри пахло воском для мебели, старой бумагой и спокойствием. За прилавком Джузеппе Моретти, пожилой мужчина с седыми усами, чистил щёточкой старинные часы. Он поднял глаза.
— Добрый день. Могу я чем-то помочь, синьора?
Он уже и так знал ответ. За прилавком Джузеппе Моретти копился опыт целой жизни. Он видел все оттенки человеческой нужды. Но когда в дверь снова вошла эта женщина с больным ребёнком, в его груди что-то дрогнуло по-особенному. Джузеппе знал её историю в общих чертах.
Эва овдовела два года назад, когда её муж Марко погиб на стройке. Вскоре выяснилось, что их единственная дочь, маленькая Мария, серьёзно больна. Женщина начала продавать всё, что можно, для лечения девочки. Мебель, безделушки, бабушкины украшения, а вместе со всем этим — воспоминания...
Он молча наблюдал, как Эва кладёт кольцо на чёрный бархат с бережностью, с какой кладут реликвию. Её руки заметно дрожали.
— Я хотела бы его продать, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Мария, укутанная в пальто не по размеру, опустилась на стул. Тёмные круги под глазами рассказывали о бессонных ночах и днях химиотерапии.
Джузеппе осмотрел кольцо. Внутри была гравировка: «Эва и Марко. Навсегда». Его мозг автоматически оценил стоимость: 300, максимум 350 евро. Сумма, которая не могла всерьёз изменить положение женщины.
И тут в памяти старика всплыл образ. Анна. Его младшая сестрёнка. Умерла от лейкемии сорок лет назад, когда современные методы лечения были несбыточной мечтой, а денег на поездку за границу у семьи просто не было. Угрызения совести за тогдашнее бессилие терзали его до сих пор.
Не говоря ни слова, Джузеппе повернулся к сейфу. Он достал конверт, который хранил годами, — крупная сумма, отложенная «на нужный момент». Почти уже бесполезная для старого, одинокого и небедного человека.
— Это десять тысяч евро, — сказал он, кладя конверт рядом с кольцом. — Берите. А кольцо оставьте себе.
Эва замерла, не веря.
— Я не могу… Почему?
Он пожал плечами, избегая её взгляда.
— У меня была сестра. Анна. Она тоже долго болела в детстве. Я… не смог тогда помочь. Эти деньги лежали без дела. Своих детей у меня нет. Возьмите их для дочери.
Его голос звучал сухо, даже резковато, будто ему было неловко от собственного жеста. Но когда он наконец посмотрел на Марию, что-то в его строгом лице смягчилось.
Эва не могла говорить. Она лишь кивнула, судорожно сжала конверт и, не помня как, надела кольцо обратно на палец. Мария слабо потянула её за рукав.
— Мама, а он же добрый!
Джузеппе услышал. Он вышел из-за прилавка, опустился на корточки — движения были скованными, стариковскими — и посмотрел девочке прямо в глаза.
— Я просто старый скряга, — сказал он. — А ты должна выздороветь и потратить все мои деньги на мороженое. Договорились?
Мария, после секунды нерешительности, кивнула. Это был первый раз за последние месяцы, когда кто-то говорил с ней о будущем, как о чём-то реальном.
Эва пыталась что-то сказать, благодарить, но Джузеппе махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху.
— Идите. И приходите, когда ей станет лучше. Расскажете, что и как.
Они вышли обратно под дождь. Эве казалось, что конверт прожигает ткань её сумки, которую она теперь судорожно прижимала к груди.
Джузеппе смотрел им вслед, затем медленно поднялся, опираясь на прилавок. Он подошёл к старому письменному столу в углу лавки, тому самому, за которым работал ещё его отец Сальваторе Моретти. Открыл потайной ящик, который не открывал годами. Там лежала бархатная шкатулка. Внутри — тяжёлое кольцо с тёмным рубином. Он не трогал его, лишь провёл пальцем по потёртому бархату. Спасение двух евреек — матери и маленькой девочки — в 1943 году, риск, который взял на себя его отец, и этот залог благодарности. Женщина возле прилавка сегодня… в ней было что-то неуловимо знакомое. Не черты лица, нет. Что-то в печальной сдержанности, в том, как она держала дочь за руку. Он отогнал мысли. Старость делала его сентиментальным.
И всё же… На одном из украшений — серебряном браслете, который принесла сюда эта женщина три месяца назад, — он разглядел гравировку Р.Л. Обычные инициалы, которые могли расшифровываться как угодно. Рената Лавиньи. Роберта Ловио. Раффаэлла Лацци. Или… Ребекка Леви…
На следующий день он закрыл лавку пораньше и отправился в городской архив. Он искал не спеша, несколько дней, просиживая часами в пыльных залах. Ему помогал старый архивист, знавший его отца. Они нашли запись о браке Эвы Кастнер и Марко Бонелло. Отец Эвы, Бруно Кастнер, привёз семью из Швейцарии. На этом праздные поиски можно было бы и завершать, если бы архивист не обнаружил свидетельство о рождении самого Бруно. Его родителями были Антонио Кастнер и Мириам Леви. На момент рождения первенца пара ещё не успела зарегистрировать брак. Таким образом получалось, что девичья фамилия бабушки Эвы была Леви. Сердце старого Джузеппе ёкнуло. Леви! Он знал эту фамилию из отрывочных рассказов отца.
В октябре 1943 года, во время нацистских облав в римском гетто, в лавку антиквара Моретти вбежала его знакомая, еврейка Ребекка Леви, в отчаянии искавшая помощи. Сальваторе спрятал её, её сестру и восьмилетнюю дочь Мириам в подсобке на три дня, рискуя быть расстрелянным, если их обнаружили бы. Перед тем как бежать в Швейцарию с фальшивыми документами, которые тоже достал Сальваторе, Ребекка Леви оставила кольцо и несколько других, менее ценных вещей, с обещанием: однажды оно спасёт кого-то, как спасли их. Сальваторе хранил и тайну, и кольцо, передав их Джузеппе. Дальше след двух женщин и девочки терялся.
Джузеппе решил написать запрос в швейцарский архив, но ответа можно было ждать неделями, если не месяцами. Совпадение? Возможно. Но странное.
Тем временем его десять тысяч евро дали Эве и Марии не чудо, а время. Они оплатили срочные анализы и резерв необходимых препаратов, пока девочка ждала своей очереди на расширенную квоту по лечению. Это был не пропуск в рай, а тонкий мостик над пропастью. Эва вернулась в лавку через две недели, чтобы сказать, что Марию всё-таки взяли на новый протокол. Джузеппе только кивнул и протянул девочке странную старую куклу с фарфоровым лицом.
— Возьми. Чтобы не скучать в больнице.
Он стал иногда навещать их, всегда с каким-нибудь мелким подарком для девочки — не игрушкой, а именно занятием: пазлом, набором для вышивания, книжкой с плотными страницами. Он молча сидел в углу палаты, пока Эва разговаривала с врачами.
Во время одного из таких визитов судьба приготовила новый сюрприз. В отделение пришёл новый главный врач-онкогематолог, профессор Майкл Леви, 45 лет. Он приехал из Бостона, где разрабатывал революционные методы лечения детской лейкемии. Врач был суховат, предельно профессионален, говорил без лишних улыбок
Узнав фамилию нового доктора, Джузеппе сначала вытаращил глаза, но через секунду недоверчиво хмыкнул — какая-то странная ирония жизни сводит его с ещё одним человеком, носящим фамилию Леви. Но на сей раз это уж точно совпадение. Леви по всеми миру очень много, — не меньше, чем в Италии Бьянки или Моретти.
Однако Джузеппе заметил, как взгляд врача на мгновение задержался сначала на его лице, а потом на его фамильной печатке с гербом семьи Моретти. А позже, в коридоре, профессор Леви сам подошёл к нему.
— Простите, это кольцо… ваша фамилия Моретти? Не родственник ли вы Сальваторе Моретти, у которого была лавка на виа дель Корсо во время войны?
— Его сын, — ответил Джузеппе.
Профессор молча кивнул, и в его глазах промелькнуло что-то сложное — не только радость узнавания, но и тяжёлое размышление.
— Моя прабабушка обязана жизнью вашему отцу. Я давно ищу его следы. Фамилия Моретти даже упоминалась в наших семейных бумагах.
Разговор пошёл дальше, хотя и не слишком споро. Леви был прежде всего врачом, скептиком и прагматиком. История семьи интересовала его сильно, но он предпочитал не позволять эмоциям руководить собой и доверял лишь фактам. Вначале он видел в случайном знакомстве с сыном того самого ювелира интересное совпадение, не более.
Но в ходе разговора выяснились детали: Майкл — правнук Ребекки, сын младшего брата Мириам, который родился уже после войны, а повзрослев, уехал в Америку. Сам Майкл вернулся в Италию как раз в поисках следов потерянной семьи. Джузеппе рассказал ему всё: Эва — внучка Мириам, его дальняя кузина. Судьба свела их именно там, где всё началось восемьдесят лет назад.
На следующий день Джузеппе принёс из дома старые отцовские дневники — сухие бухгалтерские книги с редкими пометками на полях. В одной из них за 1943 год он показал аккуратную запись: «Принято на хранение от Р. Л. до востребования». Те же инициалы. И больше ничего.
Они решили действовать вместе. Сначала — вылечить Марию. Алессандро взял её случай под личный контроль. Потом — открыть всё Эве.
Но Эва была слишком поглощена борьбой за дочь, чтобы интересоваться историческими изысканиями старого ювелира. Она видела в нём доброго, немного замкнутого человека, который почему-то решил помочь. Она даже иногда злилась в душе на его молчаливое присутствие — будто он был немым укором её собственному бессилию.
Через месяц, когда Мария наконец-то пошла на поправку после мучительного курса, Эва сломалась. Это случилось прямо в лавке. Она пришла сообщить хорошие новости, но вместо слов её вдруг затрясло, и она, опустившись на стул, зарыдала — тихо, беззвучно, от усталости и накопившегося ужаса. Джузеппе не подошёл, не стал утешать. Он поставил перед ней маленькую рюмку терпкого вина и отошёл к окну, глядя на улицу, дав ей выплакаться.
— Мой отец, — сказал он, когда рыдания стихли, — во время войны прятал в подвале лавки людей. В том числе были две женщины с девочкой. Еврейки. Их фамилия была Леви.
Эва медленно подняла опухшее лицо.
— Моя бабушка… её девичья фамилия была Леви. Мириам Леви.
Джузеппе медленно подошёл к столу, взял бархатную шкатулку и открыл её перед ней.
— Эту вещь оставила на хранение одна из тех женщин. Ваша прабабушка, вероятно. Она считала, что это ещё пригодится, чтобы кому-нибудь помочь.
Эва смотрела на кольцо, не понимая. Не было ощущения чуда, только странная, давящая тяжесть. Её личная трагедия внезапно оказалась вписана в какую-то огромную, почти чужую историю.
— Зачем вы мне это говорите? — спросила она с внезапной резкостью. — Моей дочери нужны деньги на реабилитацию, а не семейные реликвии!
— Потому что, возможно, это не просто реликвия, — ответил Джузеппе. — В Швейцарии могут быть документы. Наследство. Я не уверен. Мы ждём ответа из архива. Я и доктор Леви, ваш родственник, как оказалось. Но если что-то есть… это могло бы помочь Марии. И не только.
Эва вздохнула. Ей не нужны были расплывчатые «возможно». Сейчас ей даже не нужны были чудом объявившиеся дальние родственники, которых она не знала прежде. Ей нужны были гарантии, счета, чёткий план. И она ненавидела себя за эту мысль.
Ответ из Швейцарии пришёл через три недели. Да, существовало завещание Ребекки Леви, в котором упоминались итальянские активы, переданные на доверительное управление с условием передачи прямым потомкам. Юридическая волокита обещала быть долгой. Но приложенная копия старой фотографии потрясла обоих: на ней молодая женщина с ребёнком на руках — девочкой была та самая Мириам — стояла у входа в лавку «Моретти». На двери был тот же самый колокольчик, что висел и сейчас.
Майкл Леви, когда к нему обратились, отнёсся к истории прежде всего с интересом учёного. Он согласился помочь с юридическими вопросами — отчасти из сентиментальности, но главным образом потому, что увидел в завещании возможность дополнительного финансирования своих исследований. Он договорился о встрече с адвокатами фонда, управлявшего наследством. Встреча была напряжённой. Наследство оказалось не сказочным кладом, а пакетом акций нескольких компаний и правами на давно не использовавшийся участок земли в квартале, который, однако, теперь стремительно дорожал. Деньги были, но не фантастические. Впрочем, достаточные, чтобы удовлетворить Алессандро и обеспечить Марии лучшее лечение и реабилитацию.
Прошло два года. Мария ходила в школу, её щёки порозовели. Когда наступила полная ремиссия, всех удивила Эва. Она посоветовалась с юристом и на оставшиеся от её части завещания деньги организовала благотворительный фонд для детей, больных лейкемией. Принялась искать попечителей, жертвователей. «Фонд им. Мириам Леви» проработал двенадцать лет, помогая оплачивать дорогие лекарства нескольким семьям. Да, в масштабах мира и даже одной страны он был каплей в море, но для этих семей — почти всем.
Джузеппе Моретти однажды вечером закрывал лавку. На витрине, рядом с антикварными серьгами, лежало простое серебряное кольцо — его работа. На внутренней стороне была выгравирована одна фраза: «Навсегда». Он не был счастливцем, нашедшим клад, или святым, изменившим мир. Он был просто старым, немного угрюмым человеком, который однажды в дождливый день не взял чьё-то обручальное кольцо. И, пожалуй, этого было достаточно. Он погасил свет, оставив в витрине слабую подсветку, которая отражалась в стекле и в гладкой поверхности другого серебряного кольца.