Сумерки над Средиземным морем возле острова Сицилии были особенными — они не просто наступали, а медленно всплывали из самих глубин, как чернила каракатицы. Сначала вода сияла последними лучами солнца, затем становилась цвета сирени, потом переливалась в цвет спелой сливы, и наконец превращалась в насыщенную, темную синеву, в которой уже мерцали первые звёзды.
Именно в этот час сирены пробуждались для ночной охоты.
Лили Морен плыла чуть впереди своих подруг, и вода буквально расступалась перед ней, почтительно уступая дорогу. Она была созданием, ради созерцания которого стоило рискнуть жизнью, и многие моряки именно так и поступали. Её красота была не просто привлекательной — она была опасной, завораживающей, скульптурно совершенной.
Длинные волосы цвета вороньего крыла струились за её плечами, то сливаясь с темнотой вод, то вспыхивая синеватыми отсветами. Они были настолько густыми, что даже под водой не теряли объёма, а лишь поддавались размеренному течению. Лицо — точёное, с высокими скулами, тонким прямым носом и упрямо очерченным ртом — казалось высеченным из морского обсидиана. А глаза, большие, миндалевидные, цвета тёмного янтаря, они были удачно располагающими для существа, чья основная задача — обманывать. В них плавали искры золота, когда Лили была довольна, и сгущались штормовые тучи, когда её что-то задевало. Тонкие, чуть приподнятые брови придавали её взгляду вечное выражение лёгкого, почти насмешливого удивления.
Её тело было гимном морской грации: изящные плечи, тонкая шея, хрупкие на вид ключицы, за которыми начинался выразительный, пышный бюст, обычно украшенный нитями жемчуга и мелкими кораллами. А там, где у земных женщин начинались ноги, у Лили начиналось настоящее произведение искусства — её хвост. Длинный, мощный, покрытый чешуйками, переливающимися от глубокого фиолетового у основания до рубиново-красного на концах плавников. Каждое движение этого хвоста было чистой поэзией мирового искусства: когда она плыла медленно, чешуя мерцала, как аметист, а когда ускорялась — за ней тянулся шлейф из багряных искр. Её плавники, полупрозрачные и резные, напоминали то ли крылья экзотической бабочки, то ли опахало древней богини.
Именно этот хвост, по общему мнению старейшин, был самым красивым в морском мире. О чём Лили, безусловно, знала. И что, разумеется, её невероятно радовало.
Сама по себе девушка была довольно тщеславна и любила себя в равной степени с тем, насколько ей нравилось получать комплименты от окружающих. Она не относилась к числу тех морских созданий, которые чувствовали вину, нападая на невинных людей, и питались в основном водорослями. В её мировоззрении всё было просто — есть хищники и есть жертвы. И если ей дана сила притягивать к себе беззащитных моряков, чтобы вечно оставаться молодой и красивой, то почему бы и нет? При этом сестринство и свою принадлежность к роду Лили ценила также высоко, как себя.
Подруги болтали и смеялись, переплывая с волны на волну, уже предвкушая ночную охоту. Закон для сирен был прост и суров: не трогать чужую жертву. Каждый мужчина, чьё сознание было зачарованно песней, становился собственностью той, кто его зазвал. Некоторые сирены годами "пасли" своих людей, не убивая, а лишь питаясь их кровью. Стирали память и отпускали, чтобы вернуться к ним снова — словно к живой, двуногой плантации. Это считалось высшим шиком и признаком мастерства. Отнять такую жертву было не просто преступлением. Это было объявлением войны.
— Гадайте, сёстры! — звонко крикнула Илва, самая молодая из них. И девушки с весёлым визгом начали собирать ракушки-оракулы, камушки, морские песчинки, которые предсказывали будущее.
Лили не спешила. Она наблюдала, как её подруги сосредоточенно шепчут над ракушками, которые начинали светиться изнутри, показывая узоры. Её собственный амулет, чёрная жемчужина, висевшая на тонкой цепочке у груди, была тёплой — верный знак, что добыча близко и ловля будет удачной.
— Ой, смотрите-ка, у Лили сегодня все звёзды сошлись! — хихикнула рыжеволосая Дана, заглядывая через её плечо, и посматривая, то на амулет Лили, то на ракушку, которую та держит в руках.
Но голос, холодный и сладкий, как нектар, перебил общий смех:
— Не спеши радоваться. Полосы на твоей ракушке прерывистые. Удача сегодня капризна. Возможно, ты теряешь хватку, Лили.
Наступила тишина. Из-за кораллового выступа медленно выплыла Элейн. Её белокурые волосы были заплетены в сложную косу, а хвост цвета морской волны казался блёклым рядом с фантастическим фиолетово-красным сиянием Лили. Между ними давно тлела вражда — зависть Элейн к славе и красоте Лили была таким же естественным элементом подводного мира, как и течение. Отчего никто особо не обратил внимания на её реплику. За исключением Лили.
— Моя хватка в порядке, Элейн, — спокойно ответила Лили, не отводя янтарного взгляда. — Лучше позаботься о своей единственной барашке. Говорят, он стал таким бледным, что скоро начнёт светиться в темноте. Не переусердствуй, — девушка приторно улыбнулась в лицо недоброжелательнице.
Среди сирен прокатился сдержанный смешок. Элейн побледнела, её глаза сузились.
— Он сегодня будет здесь. И он мой. Не вздумай даже смотреть в его сторону.
— А кто сказал, что я вообще заинтересована в твоих объедках? — Лили лениво провела рукой по воде, и за её пальцами потянулась спираль из серебристых пузырьков — маленькая, но эффектная магия управления стихией.
Но внутри всё закипало. «Теряет хватку». Эти слова жгли сильнее, чем щупальца медузы. И в этот момент вдалеке, на поверхности моря, показался силуэт ничем не примечательного двухмачтового корабля. Обычная добыча.
Лили тут же заметила перемену в выражении лица Элейн. Вот и знаменитая «барашка» завистницы. Элейн, с немыслимой обычному человеку скоростью, рванула к кораблю, не оборачиваясь. Мгновение подумав, Лили отправилась за ней, под удивлённые вздохи и перешептывания сестёр. Она почувствовала, как в груди разгорается жаркое, острое пламя. Обида, высокомерие и жажда доказать своё превосходство сплелись в единый импульс.
Оказавшись почти на поверхности Средиземного моря, Элейн уже открыла рот, чтобы начать свою песню — ту самую, что много лет держала капитана на крючке. Её голос, чистый и высокий, как чириканье птиц, понёсся над волнами, заставляя воду вибрировать.
И Лили улыбнулась. Тихо, лишь уголками губ.
— Удача, говоришь? Прерывистые полосы? — прошептала она себе под нос.
Лили вдохнула полной грудью, чувствуя, как магия звука наполняет её, превращаясь в нечто большее, чем просто мелодия.
Она нарушит сегодня негласный закон. Она перебьёт чужую добычу. Не из-за голода, и даже не из-за жажды крови. А ради того, чтобы посмотреть, как погаснет самодовольная улыбка на лице соперницы.
И когда песня Элейн уже начала окутывать корабль серебристым туманом, Лили запела. Её голос был другим — низким, бархатным, проникающим не в уши, а прямо в сердце, в самые тёмные и потаённые его уголки. Он не звал, он обещал. Не завлекал, а признавался. Он был похож на забытый сон, на запах дома, на исполнение самой заветной, невысказанной мечты.
Капитан на корме замер. Его взгляд оторвался от воды и устремился туда, откуда лился этот новый, сводящий с ума голос. Прямо на Лили.
Элейн оборвала свою песню с тихим, яростным воплем. В глазах её был не просто гнев, а леденящий ужас от содеянного нарушения.
А Лили продолжала свою серенаду, смотря прямо в глаза человеку, который уже перестал быть чьей-либо собственностью. Он был её победой. Её вызовом. И её первой, непоправимой ошибкой, потому что с этого мига старый порядок их мира треснул, как хрупкая ракушка под сильной рукой. Началось что-то новое. И оно пахло не солью и кровью, а грозой.
