Что мы здесь видим? Прежде всего, конечно, глаза наши отмечают виселицу с пятью повешенными. Она нарисована дважды: вверху, сдвинутой влево, и внизу, сдвинутой вправо. Вверху виселица грязная, испачканная; растушёванная. Внизу - чистая, опрятная. Так же будет в 1831 году и с деревьями на рисунке Лицея, который я разбирала в прошлой статье. Только "нечистых" деревьев пять, а чистое - одно. И на этом рисунке они расположены наоборот: "нечистые" в правом нижнем углу, "чистый дуб" - вверху слева.
Интересно, что здесь, на рукописи черновика 8-й главы "Евгения Онегина", "поминутно", как говаривал Пушкин, встречается словосочетание "тут был"...
И - никто не нарисован, кроме одинокой маленькой фигурки под аркой. А на рисунке с виселицами много раз в разных ракурсах повторено лицо постаревшего дяди Василия Львовича, дано лицо отца, Грибоедова (?), П.А. Вяземского (?), Толстого-Американца, М.С. Воронцова (?)... Не их ли перечислил на балу Пушкин в "Евгении Онегине" своим "тут был", "тут был"?..
Впрочем, меня сейчас волнует не это.
А, во-первых, какая-то непроходимая душевная глухота и ограниченность комментаторов этого рисунка! И это у уважаемого Юрия Михайловича Лотмана, который вообще был достаточно чуток к душевным состояниям Пушкина. А тут - размышления о том, что Пушкин представляет, что если бы он был тогда на Сенатской, то его бы тоже могли повесить вместе с этими пятью декабристами.
Но - Боже мой, - да почему именно с ними и именно тогда, 13(25) июля 1826?!..
Его могли повесить и одного, или заодно ещё с кем-то, и потом, и много раз! В 1828 он прямо пишет о том, что ходит под петлёй.
И, конечно, когда ехал с фельдфебелем в Москву из Михайловского в сентябре 1826, он мог опасаться, что его вполне могут повесить так же, как повесили "Р. П. М. К. Б.". Отправить в тюрьму, в ссылку, повесить, четвертовать, - что угодно мог с ним сделать новый самодержец.
И тем более он с ним мог поступить жестоко непосредственно после аудиенции, что Пушкин говорил с ним не лукавя, что он говорил ему правду: "Да, был бы со своими друзьями, а не с Вами, Ваше Величество, - не с Вами,- против Вас". Он это сказал в лицо царю. И чего он мог ожидать? Конечно, репрессии в отношении себя. (Попробуйте и сейчас сказать такое в лицо президенту! (И даже не в лицо)).
Он мог бы сразу отправиться в каземат, в кандалах, - а не на Разгуляй к доброму постаревшему своему дяде Василию!
Во-вторых, почему-то пушкинистам - комментаторам так же не понравилось слово "шут", - которое они долго не осмеливались прочесть, читая "тут", - в отношении к повешенным декабристам. Почему-то они видели в нём уничижение в отношении них со стороны поэта. Или - в отношении себя, - поскольку он, в отличие от них, офицеров, был поэтом, - то есть, - скоморохом, - как сам сказал в "Борисе Годунове".
Но шут, - это прежде всего тот, кто может говорить правду королю! Но - только оставаясь шутом, - то есть, - дураком. Декабристы вышли на Сенатскую ради Правды, которую царь не хотел видеть (ни старый царь, ни новый). Но Николай не отважился вступить с ними в переговоры на равных. Он сделал из них шутов. Унизил. И более всего - этих пятерых, - которых послал на позорную казнь на виселице.
Пушкин после разговора с царём 8 сентября 1826 года имел иллюзию того, что царь с ним говорил "на равных": "Во мне почтил он вдохновенье, Освободил он мысль мою...". То есть, Поэт думал, что с ним поступили не как с шутом, несмотря на то, что позволили говорить правду и даже, кажется, приветствовали это.
Он мог бы висеть так же на виселице (на другой, в сентябре, а не в июле 1826), - если бы царь поступил с ним как с "шутами", - как с декабристами. Поскольку они никакими шутами не были, а были дворянами, их низвели в это состояние, - лишением чинов, состояний, дворянства, привилегий; свободы, жизни, - за правду, которую они пытались донести до царей. Как Александр Первый в 1818 году объявил сошедшим с ума полковника фон Бока за его откровенную Записку. Как потом Николай объявит сумасшедшим Чаадаева и уже объявил Дмитриева-Мамонова, - как отказавшегося присягать ему...
У Пушкина была иллюзия, что с ним одним Николай повёл себя, как с равным. Что он почтил в нём Гения. Что он сможет стать советником (по-старинному - окольничим) царя - и царь на это согласится! И своим влиянием на царя он думал обелить и тех пятерых, посмертно, и смягчить участь остальных узников.
Эти мысли и отразились на его рисунке в ноябре 1826, - два месяца спустя.
И Пушкин сразу стал вести себя, как советник царя, - написав ему свои "Стансы".