– Держите, только, ради бога, цветы не залейте. Особенно фикус в гостиной, он капризный, ему много воды нельзя, загниет моментально. И кота кормить строго по часам, корм в нижнем ящике, – женщина протянула связку ключей с тяжелым латунным брелоком, но пальцы ее предательски дрогнули, не желая разжиматься.
Перед ней стоял сын, Артем, переминаясь с ноги на ногу и виновато улыбаясь, а чуть позади, сложив руки на груди, нетерпеливо постукивала носком модной кроссовки его жена, Юля.
– Мам, ну что ты начинаешь? Мы же не дети малые, разберемся, – Артем мягко, но настойчиво потянул ключи на себя. – Ты едешь в санаторий, тебе отдыхать надо, сердце лечить, а не о фикусах думать. Мы все сделаем в лучшем виде. Барсик будет сыт, цветы политы, пыль протерта. Езжай спокойно.
– Да, Антонина Павловна, не переживайте вы так, – подала голос Юля, и в ее тоне скользнуло что-то такое, от чего у Антонины холодок пробежал по спине. – Мы присмотрим за квартирой. Может, даже уютнее станет. А то у вас тут... воздуха маловато.
Антонина Павловна нахмурилась. Ей очень не нравилось это замечание про «воздух». Ее квартира, просторная «сталинка» с высокими потолками, была ее гордостью и крепостью. Здесь прошла вся ее жизнь, здесь вырос Артем, здесь каждый предмет имел свою историю и свое, строго определенное место. Массивный дубовый буфет, доставшийся от родителей, хранил парадный сервиз. В углу стояло кресло-качалка, в котором любил сидеть покойный муж. Книжные шкафы, заполненные классикой, занимали одну стену полностью, создавая атмосферу кабинета и библиотеки.
– Юля, – твердо сказала Антонина, глядя невестке прямо в глаза. – Уют у меня есть. Мне нужно только, чтобы кот был жив и цветы не засохли. Ничего больше делать не надо. Никакой уборки, никакой перестановки. Я люблю свой порядок. Это понятно?
– Конечно, конечно, – Юля закатила глаза, всем видом показывая, как ей скучно слушать эти нравоучения. – Езжайте уже, такси ждет.
Антонина Павловна села в машину с тяжелым сердцем. Всю дорогу до вокзала и потом, в купе поезда, ее не покидало тревожное чувство. Интуиция, выработанная годами работы главным бухгалтером, буквально кричала: что-то пойдет не так. Но она старалась гнать эти мысли. В конце концов, Артем – хороший сын, он не позволит жене натворить глупостей.
Три недели в санатории тянулись медленно. Антонина честно ходила на процедуры, пила кислородные коктейли и гуляла по сосновому бору. С сыном созванивались через день. Артем бодро рапортовал, что все в порядке, кот передает привет, а цветы цветут и пахнут. Но каждый раз, когда Антонина просила позвать к телефону Юлю или спрашивала, не заходили ли они в ее спальню, сын как-то странно заминался и переводил тему.
Обратный билет у Антонины был на субботу. Но в среду, за три дня до отъезда, главврач санатория объявил, что в корпусе прорвало трубу отопления и придется закрыть крыло на ремонт. Отдыхающим предложили компенсацию и досрочный выезд. Антонина даже обрадовалась. Она соскучилась по дому, по своему Барсику, по привычной тишине.
Она решила не звонить сыну. Зачем беспокоить людей посреди рабочей недели? Сама доберется, ключи у нее есть запасные, а те, что у Артема, заберет при встрече. Ей даже хотелось сделать сюрприз – купить тортик и пригласить их вечером на чай.
Такси остановилось у знакомого подъезда. Антонина вдохнула родной воздух двора, пахнущий осенней листвой и сыростью. Поднялась на третий этаж, стараясь не шуметь. Достала свой комплект ключей, вставила в замок, повернула. Дверь мягко открылась.
В нос ударил резкий запах краски и какой-то химической свежести, совершенно не свойственный ее дому, где всегда пахло старыми книгами и лавандой.
Антонина переступила порог и выронила сумку.
Прихожей, ее уютной прихожей с вешалкой из красного дерева и банкеткой, обитой бархатом, больше не существовало. Стены были выкрашены в стерильно-серый цвет, который сейчас модно называть «графитовым». Вешалка исчезла. Вместо нее к стене были прикручены какие-то металлические крючки, напоминающие заводскую раздевалку.
Сердце гулко ухнуло куда-то в желудок. Не разуваясь, Антонина прошла в гостиную.
– Господи... – вырвалось у нее.
Комната была неузнаваема. Ее любимый дубовый буфет исчез. Книжные шкафы, занимавшие стену, испарились. Вместо них стояла низкая длинная тумба белого цвета, над которой висел огромный черный прямоугольник телевизора. Кресла-качалки не было. Посреди комнаты, на голом ламинате (куда делся персидский ковер?!), стоял угловой диван ядовито-желтого цвета.
Квартира стала пустой, гулкой и чужой.
– Кто здесь? – из кухни вышла Юля. В домашнем костюме, с тряпкой в руках. Увидев свекровь, она округлила глаза, но тут же нацепила на лицо дежурную улыбку. – Антонина Павловна? А вы что, уже вернулись? Мы вас в субботу ждали.
– Где моя мебель? – тихо спросила Антонина. Голос ее дрожал, но в нем уже звенели металлические нотки. – Где буфет? Где книги? Где ковер?
– Ой, ну вы сразу с порога за старое! – Юля всплеснула руками. – Мы же сюрприз хотели сделать! Вы посмотрите, как стало просторно! Светло! Скандинавский стиль, минимализм. Это сейчас последний писк моды. А то жили как в музее, пылью дышали. Мы с Артемом решили, пока вас нет, обновить интерьерчик. Ну, скажите же, красота?
– Я спрашиваю, где мои вещи? – Антонина сделала шаг вперед. – Где книги моего отца? Там были подписные издания, они денег стоят, но дело даже не в деньгах! Это память!
– Да какие книги, Антонина Павловна? – фыркнула Юля. – Эта макулатура только клещей собирает. Мы их в гараж отвезли, к Артему. А буфет ваш огромный... Мы его еле разобрали. Он же полкомнаты занимал! Тоже в гараже, по частям лежит. А ковер... Ну, ковер мы на мусорку вынесли, он уже молью траченный был.
Антонина почувствовала, как темнеет в глазах. Ковер был подарком на свадьбу, чистая шерсть, ни одной дырочки на нем не было. Она его в химчистку каждый год сдавала.
– Вы вынесли мой ковер на помойку? – переспросила она шепотом.
– Ну да. Купили вот новый, безворсовый, гипоаллергенный. Сейчас принесу, он в коридоре свернут.
В этот момент входная дверь открылась, и вошел Артем. В руках у него были пакеты с продуктами. Увидев мать, стоящую посреди разгромленной гостиной в пальто, он побледнел.
– Мама? Ты уже здесь?
– Артем, – Антонина повернулась к сыну. – Что это значит?
Артем поставил пакеты на пол, опустил глаза.
– Мам, ну Юля сказала, что тебе понравится... Что надо менять жизнь, добавлять позитива. Мы хотели как лучше. Сюрприз к твоему приезду. Ремонт косметический, мебель переставили...
– Переставили? – Антонина обвела рукой пустую комнату. – Вы не переставили. Вы ограбили меня. Вы вывезли мою жизнь в гараж и на помойку. Кто вам дал право?
– Ну зачем так драматизировать? – вмешалась Юля, подходя к мужу и беря его под руку. – Артем, скажи ей! Мы же денег потратили кучу. Этот диван, между прочим, итальянский, дорогущий. Мы для вас старались! А вместо спасибо опять упреки. Вот всегда так с пожилыми людьми, никакого понимания прогресса.
Антонина Павловна медленно расстегнула пальто, повесила его на спинку стула (единственного, что осталось от ее гарнитура) и села. Ноги не держали.
– Значит так, – сказала она, глядя на сына. – Слушай меня внимательно, Артем. Эта квартира принадлежит мне. Я собственник. Все, что в ней находилось, тоже принадлежит мне. Вы совершили самоуправство. Юля, ты называешь это прогрессом, я называю это вандализмом.
– Ой, ну началось! Вандализм! Мы облагородили вашу халупу! – взвизгнула Юля. – Да вам любой дизайнер скажет, что так лучше!
– Я не просила дизайнера, – жестко оборвала ее Антонина. – Я просила поливать цветы. Кстати, где фикус?
Артем и Юля переглянулись.
– Он... это... – замялся Артем. – Он в интерьер не вписывался. Мы его тете Любе с третьего этажа отдали.
– А кот? Барсик где? Я его не вижу.
– Кот в ванной заперт, – буркнула Юля. – Он на новый диван шерсть пускает, я его пока изолировала, чтобы не испортил обивку.
Антонина встала. Она прошла в ванную, открыла дверь. Оттуда пулей вылетел перепуганный кот и прижался к ногам хозяйки, жалобно мяукая. В лотке было сухо, миски с водой не было.
Антонина взяла кота на руки, прижала к себе. Теплое, живое существо было единственным, что осталось от ее прежней жизни в этом ледяном царстве скандинавского минимализма.
Она вернулась в гостиную.
– Ключи, – сказала она, протянув руку.
– Что? – не поняла Юля.
– Ключи от моей квартиры. Положите на стол. Оба комплекта. Твой, Артем, и тот, что ты, видимо, сделал для жены.
– Мам, ну зачем так? – Артем попытался сделать шаг к ней. – Ну давай обсудим. Ну вернем мы буфет, если он тебе так дорог. Ну покрасим стены обратно...
– Ключи, – повторила Антонина, не повышая голоса, но так, что Артем вздрогнул. – Немедленно.
Артем полез в карман, достал связку. Юля возмущенно фыркнула, порылась в сумочке и с грохотом швырнула свои ключи на тумбу.
– Пожалуйста! Подавитесь своими ключами! Мы к вам со всей душой, деньги тратим, время, а вы... Артем, пошли отсюда! Ноги моей здесь больше не будет! Пусть сидит в своем старье и пыли!
– Юля, подожди в машине, – тихо сказал Артем.
– Нет уж, я одна не пойду! Ты со мной или с ней? – она уперла руки в боки.
– Иди в машину, – повторил он жестче.
Юля, сверкнув глазами, выскочила из квартиры, громко хлопнув дверью.
В квартире повисла тишина, нарушаемая только мурлыканьем кота.
– Мам, прости, – Артем сел на краешек желтого дивана, обхватив голову руками. – Я идиот. Она так убедительно говорила... Мол, мама приедет, обрадуется, новая жизнь, здоровье улучшится в светлом пространстве. Я не думал, что она все выкинет. Я думал, мы просто мебель поменяем...
– Ты не думал, Артем. Ты позволил чужому человеку хозяйничать в доме своей матери. Ты знал, как я люблю свои книги. Ты знал, что тот ковер мы с папой покупали с первой большой премии, стояли в очереди полгода. Это была память. А вы отнеслись к моему дому как к стройплощадке.
– Я все верну, мам. Клянусь. Я сейчас же поеду в гараж. Я привезу парней, мы соберем буфет. Книги привезу. Все, что осталось.
– Ковер не вернешь, – горько усмехнулась Антонина. – И фикус, наверное, тоже, Люба его обратно не отдаст, она давно на него заглядывалась. Но дело не в вещах, сынок. Дело в границах. Ты взрослый мужчина, у тебя своя семья, своя квартира. Почему ты решил, что имеешь право распоряжаться моей жизнью без моего спроса?
– Я хотел как лучше...
– Запомни, Артем: «как лучше» – это когда делают то, о чем просят. А когда делают то, что хотят сами, наплевав на мнение другого – это эгоизм и неуважение.
Антонина подошла к окну. На подоконнике не было ни одной герани. Все горшки исчезли. Пустота.
– Значит так. Сейчас ты едешь в гараж и привозишь все, что там есть. Собираешь буфет. Ставишь книги на место. Этот желтый ужас и тумбу забирайте себе, продавайте, делайте что хотите. Мне нужна моя мебель. А потом ты уходишь и отдаешь мне ключи. И пока я сама не позвоню, вы с Юлей здесь не появляетесь. Мне нужно время, чтобы привести дом в порядок. И свои нервы тоже.
– Мам, но тебе же нельзя тяжелое поднимать...
– Я найму грузчиков. Я позову соседку. Я справлюсь. А видеть тебя сейчас, Артем, мне больно. Ты предал мое доверие. Ты отдал мой дом на растерзание. Иди.
Артем встал. Вид у него был жалкий. Он хотел что-то еще сказать, подойти, обнять, но наткнулся на ледяной взгляд матери и понял: лучше сейчас молчать и делать.
Следующие три дня превратились в ад обратного ремонта. Артем сдержал слово: он привез книги (к счастью, они были аккуратно сложены в коробки и не отсырели), привез разобранный буфет. Собирать его пришлось долго, некоторые детали потерялись при перевозке, пришлось вызывать реставратора.
Юля больше не появлялась. Артем работал молча, виновато сопя. Он вынес новомодный диван и тумбу, а вместо них Антонина попросила привезти свой старый диван с дачи – он был не таким красивым, как прежний, но родным и удобным.
Самым сложным было восстановить атмосферу. Серые стены давили. Перекрашивать их сил и средств пока не было, поэтому Антонина развесила свои картины, которые, слава богу, Юля просто сложила в кладовку, не успев выкинуть.
Когда мебель встала на свои места, а книги вернулись на полки, Антонина впервые за эти дни смогла нормально вздохнуть. Да, ковра не было. Да, стены были чужого цвета. Но дом снова начинал пахнуть домом.
Вечером в воскресенье раздался звонок в дверь. Антонина посмотрела в глазок – это была Люба, соседка снизу. В руках она держала огромный горшок с фикусом.
– Тоня, открывай! Тяжелый же, зараза!
Антонина распахнула дверь.
– Люба? Ты откуда?
– Да вот, возвращаю беглеца, – пыхтя, Люба внесла фикус в прихожую. – Твоя невестка мне его притащила, говорит: забирайте, подарок. А я смотрю – это ж твой Федор! Я ему говорю: Федя, потерпи, мать вернется, я тебя обратно сдам. Не могу я чужое брать, Тоня. Он у меня чахнуть начал, тоскует.
Антонина обняла соседку, и слезы, которые она сдерживала все эти дни, наконец-то потекли.
– Спасибо тебе, Люба. Спасибо. Проходи, чай пить будем. У меня конфеты есть, и торт я купила... Сама хотела съесть с горя, да не лезет.
Они сидели на кухне, пили чай из парадных чашек (сервиз уцелел только потому, что Юля не нашла коробки, куда его сложить) и говорили.
– Ты знаешь, – сказала Люба, откусывая конфету. – Молодежь, они сейчас другие. Им все надо быстро, просто, чтобы не заморачиваться. А мы... мы корнями прорастаем в вещи. Для них шкаф – это дрова. А для нас – это то, как мы его «доставали» в восьмидесятом, как радовались. Они не со зла, Тоня. Они просто глупые еще. Не понимают, что уют не в цвете стен, а в душе, которую в них вложили.
– Может, и не со зла, – вздохнула Антонина, поглаживая Барсика, который урчал у нее на коленях. – Но ключи я Артему больше не дам. Пусть обижаются.
– И правильно, – кивнула Люба. – Мой дом – моя крепость. А в крепости комендант должен быть один.
Прошел месяц. Отношения с сыном восстанавливались медленно, по крупицам. Артем звонил, спрашивал о здоровье, привозил продукты, но в квартиру не заходил, оставлял пакеты у двери – чувствовал, что еще не прощен до конца. Юля молчала, и Антонину это устраивало.
Однажды вечером Артем позвонил и голос у него был неуверенный.
– Мам, тут такое дело... Юля извиниться хочет. Можно мы приедем? Ненадолго.
Антонина помолчала, глядя на свой фикус, который выпустил новый зеленый лист.
– Приезжайте, – сказала она. – Но только на чай. И предупреждаю сразу: ни одного слова про дизайн и интерьер. Иначе выставите себя за дверь сами.
Они приехали через час. Юля была притихшая, без привычного гонора. В руках она держала сверток.
– Здравствуйте, Антонина Павловна, – тихо сказала она, не глядя в глаза. – Это вам.
Она протянула сверток. Антонина развернула бумагу. Там была скатерть. Льняная, с вышивкой ручной работы, очень похожая на ту, что была у Антонины раньше, но давно истрепалась.
– Я на ярмарке мастеров нашла, – пробормотала Юля. – Подумала, вам подойдет. На круглый стол. Извините меня. Я правда... я не хотела вас обидеть. Я думала, вам будет легче убираться, если вещей меньше станет. У меня у самой мамы нет, я не знала, как... как правильно.
Антонина посмотрела на скатерть, потом на невестку. Впервые она увидела в этой самоуверенной девице просто растерянную молодую женщину, которая хотела самоутвердиться, но выбрала не тот метод.
– Скатерть красивая, – сказала Антонина. – Спасибо. Проходите. Чайник вскипел.
Они сидели в гостиной. Серые стены уже не казались такими чужими – Антонина украсила их фотографиями в рамках и кашпо с вьющимися растениями. Старый буфет величественно сиял полировкой.
– А знаете, Антонина Павловна, – вдруг сказала Юля, оглядываясь. – А ведь с буфетом и правда лучше. Уютнее как-то. Теплее.
– Вот и я о том же, – улыбнулась Антонина. – У каждой вещи свое место, Юля. И у каждого человека – свое. Главное – не пытаться переставить их насильно.
Артем благодарно посмотрел на мать и подвинул к себе вазочку с вареньем. Ключи от квартиры Антонина ему так и не вернула, оставив их лежать в глубине своего комода. Доверие – вещь хрупкая, как фарфор. Разбить легко, склеить можно, но трещина останется навсегда. И лучше держать этот фарфор в надежных руках хозяйки.
Подписывайтесь на наш канал и ставьте лайк, если вам понравилась эта история. Поделитесь в комментариях, как вы относитесь к переменам в доме без вашего ведома?