– Ну что это за помидоры? Трава травой, ни соли, ни сахара, только уксусом несет за версту. И кожица жесткая, как подошва. Ты, Полина, уж прости, но переводишь продукты. В наше время к еде относились с уважением, а ты... Вроде и стараешься, а результат – курам на смех.
Валентина Ивановна отодвинула от себя хрустальную салатницу, в которой краснели аккуратные, один к одному, маринованные помидоры черри. Те самые, которые Полина выращивала всё лето на даче, поливала, пасынковала, укрывала от туманов, а потом, обливаясь потом на душной кухне, закатывала в банки по своему фирменному рецепту с базиликом и чесноком.
Полина застыла с полотенцем в руках. Внутри у неё всё оборвалось. Это был не просто ужин, это был день рождения её мужа, Сергея. Стол ломился от угощений: запеченная утка с яблоками, три вида салатов, домашняя буженина и, конечно, её гордость – домашние соленья. Гости – пара друзей Сергея и золовка с мужем – ели с аппетитом, нахваливали, и только свекровь сидела с лицом ресторанного критика, которому подали прокисший суп.
– Мам, ну нормальные помидоры, – прожевывая, вступился Сергей. – Мне нравятся. Остренькие.
– Тебе, Сережа, всё нравится, ты у меня неприхотливый, – отмахнулась мать, промокая губы салфеткой. – Слаще морковки ничего не ел. А я говорю как есть. Вот у соседки моей, Тамары Петровны, огурцы – это песня! Хрустят, рассол как слеза, выпьешь – и жить хочется. А тут... муть какая–то в банке. Полина, ты, наверное, банки плохо стерилизуешь? Или крышки дешевые берешь?
В комнате повисла неловкая тишина. Золовка, Света, уткнулась в тарелку, делая вид, что очень занята уткой. Полина почувствовала, как к горлу подступает ком. Она посмотрела на свои руки – на большом пальце еще не зажил ожог от горячего маринада. Она вспомнила, как в июле, в тридцатиградусную жару, стояла у плиты, пока остальные отдыхали на речке. Ей хотелось, чтобы зимой было вкусно, чтобы дом был полной чашей.
– Валентина Ивановна, – тихо, но твердо произнесла Полина, глядя свекрови прямо в глаза. – Эти помидоры всем нравятся. Рецепт я брала у своей бабушки. Если вам не по вкусу, можете не есть. На столе много других блюд.
– Ой, какие мы обидчивые! – всплеснула руками свекровь. – Слова ей не скажи! Я же добра желаю, учу тебя, неразумную. В твоем возрасте пора бы уже руку набить, а ты всё экспериментируешь. Я вот в твои годы уже на свадьбы готовила по сто человек, и никто не жаловался. А сейчас молодежь пошла – критики не терпят, сразу в позу встают.
Она демонстративно отодвинула тарелку и потянулась к вазе с конфетами, всем своим видом показывая, что основной прием пищи для неё окончен из–за низкого качества блюд.
Вечер был безнадежно испорчен. Полина механически меняла тарелки, приносила чай, улыбалась гостям, но внутри у неё всё кипело. Это был не первый раз. Валентина Ивановна критиковала всё: шторы ("слишком темные, как в склепе"), полы ("разводы остаются, средство дешевое"), воспитание внука ("избаловали парня, ремня просит"). Но кухня была для Полины святым местом. Её территорией творчества и любви. И вот в эту территорию грубо, в грязных сапогах, вторглась свекровь.
Когда гости разошлись, и Сергей, утомленный праздником и вином, пошел в душ, Полина осталась на кухне одна. Она смотрела на недоеденные помидоры в салатнице. Они были идеальными – крепкими, ароматными. Она взяла одну помидорку, съела. Вкусно. Пряно, сладко–солено, именно так, как любят в их семье.
– Ну и ладно, – прошептала она в тишину. – Не нравится – не ешьте.
Но "ладно" не получилось. Обида, копившаяся годами, в этот раз не растворилась, а осела тяжелым камнем на душе.
Прошло несколько месяцев. Осень сменилась зимой, приближался Новый год. Всё это время Валентина Ивановна вела себя как обычно: звонила Сергею с жалобами на здоровье, требовала внимания, приходила в гости по выходным "проведать внука", а заодно провести ревизию холодильника. Полина держалась подчеркнуто вежливо, но холодно. Чай наливала, но душевных бесед не вела.
В один из декабрьских вечеров, когда Полина составляла список продуктов к новогоднему столу, позвонила свекровь. Сергей был на работе, и трубку пришлось взять Полине.
– Здравствуй, Поля, – голос Валентины Ивановны звучал бодро. – Я тут подумала насчет Нового года. Вы же у себя собираетесь?
– Да, мы планируем отмечать дома, втроем: я, Сережа и Антошка.
– Ну вот и славно. Я к вам приду часикам к десяти. Принесу свой холодец, а то твой в прошлом году дрожал как желе, желатина пожалела. И вот еще что... Ты там грибочки мариновала, я видела у тебя в кладовке банки. Открой пару баночек, мне нужно с собой взять, я третьего числа к подруге иду, обещала угостить.
Полина замерла с ручкой в руке. Наглость свекрови не знала границ. Сначала назвать её заготовки "отравой", а теперь требовать их для угощения подруг?
– Валентина Ивановна, – медленно произнесла Полина. – Вы, наверное, забыли. Мои заготовки безвкусные. Уксусом несут, кожица жесткая. Зачем вам позориться перед подругой?
– Ой, да ладно тебе старое поминать! – отмахнулась свекровь. – Ну сказала и сказала, сгоряча. На безрыбье и рак рыба. У меня–то в этом году огурцы взорвались, жара была, крышки подвели. Так что давай, не жадничай. И на стол поставь, только выбери те, что поприличнее, не мятые.
В этот момент в замке повернулся ключ – вернулся Сергей. Полина посмотрела на мужа, отряхивающего снег с куртки, и приняла решение.
– Нет, Валентина Ивановна.
– Что "нет"? – не поняла свекровь.
– Грибов не будет. И помидоров не будет. И огурцов. Я решила не травить вас своими неумелыми заготовками. А насчет Нового года... Мы решили провести его в узком кругу. Очень узком.
– Ты что это... выгоняешь меня? Мать мужа? В Новый год?! – голос свекрови взлетел на октаву.
– Я не выгоняю. Я просто берегу ваше здоровье и нервы. Зачем вам давиться моим "безвкусным" столом? Приходите третьего числа на чай. С тортиком. А ужин мы проведем сами.
– Дай трубку Сергею! Немедленно!
Полина молча протянула телефон мужу.
– Это мама. Она хочет пожаловаться на меня.
Сергей, еще не понимая сути конфликта, взял трубку.
– Да, мам? Привет... Что? Кто выгоняет? Подожди, не кричи... Мам, у меня ухо заложило, тише...
Он слушал минуты три, его лицо менялось от удивления к усталости. Полина в это время спокойно продолжала писать список: икра, мандарины, шампанское...
– Мам, – наконец вклинился Сергей. – Полина ничего такого не сказала. Она просто... Что? Грибы? Мам, ты же сама говорила, что у Полины грибы пересолены. Зачем они тебе? Купи в магазине... Нет, я не подкаблучник. Я просто помню твой последний визит. Ты раскритиковала всё, от салата до компота. Полина старалась... Мам, давай так. Мы поговорим и перезвоним. Всё, пока.
Он положил трубку и тяжело вздохнул, опускаясь на стул.
– Поль, ну что опять? Она плачет. Говорит, ты ей отказала от дома.
– Сережа, – Полина отложила ручку. – Я не отказала от дома. Я сказала, что не хочу видеть её за своим праздничным столом, чтобы снова выслушивать гадости. Ты помнишь твой день рождения?
– Помню. Ну, у неё характер такой, ты же знаешь. Старый человек, что с неё взять?
– Ей шестьдесят пять лет, Сережа. Она не в маразме. Она работает, руководит отделом в библиотеке. У неё прекрасная память и острый ум. Она делает это специально. Она обесценивает мой труд, чтобы возвыситься самой. И я устала это терпеть. Я не нанималась быть девочкой для битья за свои же деньги и старания.
– И что ты предлагаешь? Оставить её одну в Новый год?
– Она не одна. У неё есть дочь Света, есть подруги. Пусть идет к Свете. Ах да, Света же не готовит, они всё заказывают из ресторана. Там критиковать некого, повар далеко. А я здесь, рядом. Удобная мишень.
– Поль, ну это как–то... жестоко.
– Жестоко – это сказать невестке, которая двое суток стояла у плиты, что её еда – помои. Сережа, выбирай. Либо у нас спокойный праздник без нравоучений и кислой мины над тарелкой, либо я умываю руки. Я ничего не буду готовить. Закажем пиццу, будем есть с картонных коробок. Тогда твоей маме точно не к чему будет придраться.
Сергей посмотрел на решительное лицо жены. Он знал этот взгляд. Полина была мягкой и терпеливой, но если она упиралась – сдвинуть её было невозможно. И, положа руку на сердце, он понимал, что она права. Мать действительно перегибала палку. Каждый семейный ужин превращался в экзамен, который Полина неизменно "проваливала", несмотря на то, что готовила божественно.
– Ладно, – сдался Сергей. – Я поговорю с ней. Скажу, что мы хотим побыть втроем. Романтика и всё такое.
– Не надо врать, Сережа. Скажи правду. Что мы не хотим критики в праздник.
Сергей не решился сказать правду так прямо, но матери перезвонил и мягко, но твердо сообщил, что 31 декабря они отмечают своей семьей, а маму ждут в гости на январских каникулах.
Скандал был грандиозный. Валентина Ивановна звонила золовке, звонила теткам в Саратов, жаловалась соседям. "Невестка–змея сына околдовала, мать родную на порог не пускает!". Света даже позвонила брату с претензией:
– Серый, ты чего мать обижаешь? Она там с давлением лежит!
– Свет, так возьми её к себе, – парировал Сергей. – Вы же с Вадиком дома?
– Ну... у нас компания молодежная, шумная, маме будет неуютно...
– Вот видишь. Вам неуютно, а Полина должна терпеть, как её грязью поливают за её же хлебосольство? Нет уж. Пусть мама посидит дома, подумает над своим поведением. Давление у неё, кстати, "скачет" каждый раз, когда что–то идет не по её плану.
Новый год прошел волшебно. Полина приготовила всё, что хотела: и жюльен в кокотницах, и заливное из языка (прозрачное, как слеза, вопреки прогнозам свекрови), и свои фирменные соленья. Они ели, смеялись, смотрели "Иронию судьбы", играли с сыном в настольные игры. Никто не морщил нос, не отодвигал тарелку, не вздыхал тяжко. Воздух в квартире был чистым, без примеси токсичности.
Второго января Сергей, чувствуя вину, поехал к матери с пакетами продуктов и подарком. Вернулся он задумчивый.
– Ну как она? – спросила Полина, расставляя чистые тарелки.
– Нормально. Сидит, сериал смотрит. Холодца наварила целую кастрюлю. Пыталась мне скормить.
– И как?
– Пересолен. И жирный слишком, пленка сверху в палец толщиной. Я сказал, что сыт. Она обиделась. Сказала: "Ну конечно, жена там изысками кормит, куда уж матери".
Полина хмыкнула.
– Значит, урок не усвоен.
– Не знаю, Поль. Она попросила грибов твоих привезти. Сказала: "Ладно уж, давай свои банки, раз мои взорвались. Всё лучше, чем магазинную химию есть".
– И что ты ответил?
– Сказал, что мы всё съели.
Полина подошла к мужу и крепко обняла его.
– Спасибо.
– Да не за что. Я тут подумал... Твои помидоры реально самые вкусные. Я у тети Гали пробовал в гостях – ну уксус один, зубы сводит. А у тебя баланс.
Жизнь потекла своим чередом. Валентина Ивановна, поняв, что бойкот – это серьезно, и что манипуляции здоровьем больше не работают так безотказно, на время затихла. Она приходила в гости, но теперь Полина не накрывала "поляны". Чай, печенье из магазина, конфеты.
– А что, супчика нет? – как–то спросила свекровь, заглядывая на плиту, где стояла пустая кастрюля (Полина специально убрала приготовленный борщ в холодильник перед её приходом).
– Не успела приготовить, Валентина Ивановна. Работы много было. Чай будете?
– Буду... – разочарованно протянула свекровь. – А огурчиков? Сережа говорил, ты новую партию открыла.
– Огурчики закончились. Неурожай был в прошлом году, экономим.
Валентина Ивановна поджала губы, но промолчала.
Прорыв случился весной, на Пасху. Полина напекла куличей. Высоких, пышных, с шапками белоснежной глазури, украшенных цукатами и орехами. Аромат ванили и кардамона стоял на весь подъезд.
Свекровь пришла без приглашения, "христосоваться". В руках у неё был маленький, плоский, магазинный кулич, посыпанный блеклой посыпкой.
– Христос Воскресе! – пропела она с порога.
– Воистину Воскресе, – ответила Полина, пропуская её.
Они прошли на кухню. На столе, на красивой вышитой салфетке, возвышались куличи Полины. Рядом лежали крашеные в луковой шелухе яйца – темно–бордовые, глянцевые.
Валентина Ивановна поставила свой кулич рядом. Он выглядел как бедный родственник на королевском балу. Она долго смотрела на стол, потом села.
– Красивые вышли, – неожиданно тихо сказала она.
Полина удивилась. Никакого "подгорели", "кривые", "дрожжами пахнут"?
– Спасибо. Попробуете?
Она отрезала щедрый кусок, положила на тарелку. Свекровь отломила кусочек, положила в рот. Жевала долго, вдумчиво.
– Вкусные, – признала она. – Тесто сдобное, влажное. Я так никогда не умела. У меня вечно сухие выходили, хоть чаем запивай, хоть в суп кроши.
Полина не верила своим ушам. Свекровь признала поражение? Или это была новая тактика?
– Бабушка моя говорила, что тесто руки любит и тишину, – сказала Полина. – Я всегда одна пеку, когда дома никого нет.
– А я вечно на бегу, вечно в суете... – вздохнула Валентина Ивановна. – Поля, ты мне... ты мне дай с собой кусочек. Я Светке отнесу. А то она купила в супермаркете, а там не кекс, а хлеб с изюмом. Стыдоба.
Полина посмотрела на свекровь. В её глазах не было привычной надменности. Была какая–то старческая растерянность и, кажется, зависть. Но не черная, а какая–то тоскливая. Зависть женщины, которая всю жизнь бежала, стараясь быть идеальной, но так и не научилась просто наслаждаться процессом.
– Я вам целый дам, Валентина Ивановна. У меня много.
Свекровь подняла глаза. В них блеснули слезы.
– Спасибо. И это... прости меня, старую дуру. За помидоры те. И за грибы. Вкусные они у тебя. Просто... ну, характер у меня дрянной. Привыкла я командиром быть. А тут вижу – ты лучше меня хозяйка. Обидно стало. Вот и язвила.
Это было самое странное и самое искреннее извинение в жизни Полины. Она не бросилась обнимать свекровь, не стала рыдать у неё на плече. Слишком много было сказано раньше. Но лед тронулся.
– Характер – это не оправдание, Валентина Ивановна, – спокойно сказала Полина. – Но я вас услышала. Давайте пить чай.
С того дня отношения изменились. Они не стали подругами, но перешли в стадию вооруженного нейтралитета с элементами уважения. Свекровь больше не критиковала еду. Если ей что–то не нравилось, она просто не ела. А если нравилось – говорила "спасибо".
Летом, когда пошли первые огурцы, Валентина Ивановна позвонила Полине.
– Поля, ты на дачу собираешься?
– Да, в субботу.
– Слушай, возьми меня с собой. Я там у тебя укроп видела, зонтики хорошие. И листья хрена. Хочу попробовать по твоему рецепту закрыть. Научишь? А то мои взрываются, сил нет, а банки жалко.
Полина улыбнулась.
– Научу. Собирайтесь.
Она положила трубку и посмотрела в окно. Жизнь, как и консервация, требовала терпения, правильных пропорций и умения вовремя "закатать" конфликт, чтобы он не взорвался и не испортил всё вокруг. И, кажется, свой идеальный рецепт семейного счастья она наконец–то нашла. Он был прост: щепотка доброты, ложка твердости и полное отсутствие страха сказать "нет", когда нарушают твои границы.
Если вам понравилась эта история и вы тоже считаете, что каждая хозяйка имеет право на уважение своего труда, ставьте лайк и подписывайтесь на канал. Напишите в комментариях, как вы справляетесь с критикой родственников за столом.