– Опять двадцать пять! Лен, ну я же русским языком объясняю: в компании кризис. Заказчики разбегаются, контракты горят. Шеф на планерке ясно сказал: скажите спасибо, что вообще не сократили, а про премии забудьте до лучших времен.
Вадим нервно расхаживал по кухне, размахивая руками, словно дирижер перед невидимым оркестром. Его лицо выражало смесь обиды и праведного гнева. Елена сидела за столом, обхватив руками чашку с давно остывшим чаем, и смотрела на мужа с усталой безнадежностью.
– Вадик, я все понимаю, – тихо сказала она. – Кризис, санкции, ретроградный Меркурий... Но как мы жить-то будем? У нас ипотека двадцать тысяч, коммуналка пять, Ване в школу на форму нужно, у меня сапоги каши просят – подошва лопнула. Твоих тридцати тысяч «голого» оклада нам хватит только на то, чтобы с голоду не умереть, и то, если питаться одними макаронами.
– Ну а я что сделаю?! – взвился муж. – Почку продать? Или на паперть пойти? Я пашу как вол, домой приползаю без задних ног. Ты меня еще пилить будешь? Поддержки от тебя – ноль! Другая бы жена сказала: «Ничего, милый, прорвемся, я с тобой», а ты сразу калькулятор включаешь. Меркантильная ты стала, Лена.
Это слово – «меркантильная» – в последнее время звучало в их доме чаще, чем «доброе утро». Вадим произносил его с таким смаком, будто обвинял жену в предательстве родины. Елена молчала. Ей было стыдно признаться даже самой себе, что она действительно постоянно думает о деньгах. Эти мысли крутились в голове навязчивой каруселью: где перехватить до зарплаты, на чем сэкономить, как объяснить сыну, почему они не пойдут в кино в эти выходные.
– Я не меркантильная, Вадим. Я реалистка. Моя зарплата уходит на продукты и бытовую химию. Твоя – на ипотеку и коммуналку. И всё. В остатке ноль. А если, не дай бог, кто-то заболеет? Или техника сломается?
– Типун тебе на язык! – огрызнулся Вадим. – Все, хватит мне нервы мотать. Я спать пошел, завтра рано вставать.
Он демонстративно вышел из кухни, громко шаркая тапками. Елена осталась одна. За окном моросил мелкий осенний дождь, барабаня по карнизу. В квартире было прохладно – отопление еще не дали, и эта сырость пробирала до костей. Она посмотрела на свои руки – кожа стала сухой, обветренной. На маникюр она не ходила уже полгода, экономила.
«Ничего, – успокаивала она себя. – Это временно. У всех бывают трудности. Главное, что мы вместе, здоровы. Вадим прав, надо его поддержать, ему тоже тяжело, мужское самолюбие страдает».
Следующие два месяца превратились в гонку на выживание. Елена брала подработки – переводила тексты по ночам, благо знание языка позволяло. Глаза краснели от усталости, спина ныла, но дополнительные пять-семь тысяч рублей были спасательным кругом. Вадим приходил с работы мрачнее тучи, жаловался на начальника-самодура, на тупых коллег, на то, что его не ценят.
– Мама звонила, – сообщил он как-то за ужином, ковыряя вилкой гречку без мяса (котлеты Елена отдала сыну). – Приболела она. Давление скачет, спина болит. Лекарства подорожали жуть.
– Что-то серьезное? – встревожилась Елена. Свекровь, Зинаида Петровна, была женщиной крепкой, цветущей и, мягко говоря, не бедствующей. Жила она одна в трехкомнатной квартире, получала хорошую пенсию, так как всю жизнь проработала на вредном производстве, и еще имела небольшой доход от сдачи гаража покойного мужа.
– Да старость, что же еще, – вздохнул Вадим. – Пенсии ни на что не хватает. Коммуналка у нее огромная за трешку. Просила помочь немного, но я сказал, что мы сами на мели. Стыдно, Лен. Мать вырастила, а я ей даже тысячи рублей подкинуть не могу.
Елена почувствовала укол совести. Действительно, Зинаида Петровна никогда особо не помогала им с внуком, но и не просила ничего. Если уж пожаловалась, значит, совсем прижало.
– Вадь, ну давай я со своей подработки выкрою пару тысяч. Купи ей лекарств, завези, – предложила Елена.
Вадим посмотрел на нее с неожиданной теплотой.
– Ты у меня золотая, Ленка. Но не надо. Самим жрать нечего. Я уж как-нибудь выкручусь, может, у ребят займу.
Тема закрылась, но осадок остался. Елена чувствовала себя виноватой в том, что муж не может помочь матери. Она стала еще усерднее искать заказы, экономила на транспорте, проходя пару остановок пешком, чтобы сберечь копейку.
Ситуация вскрылась совершенно случайно, как это обычно и бывает. Банально, глупо и больно.
В тот вечер Вадим пошел в душ, оставив свой телефон на зарядке в кухне. Экран загорелся, пискнуло уведомление. Елена, которая как раз мыла посуду, машинально скосила глаза. Обычно она никогда не лезла в телефон мужа, считая это низостью, но тут взгляд сам зацепился за крупный текст пуш-уведомления от банка.
«Списание: 25 000 руб. Получатель: Зинаида Петровна К. Баланс: 42 000 руб.»
Елена замерла с намыленной тарелкой в руке. Вода шумела, стекая в слив, а в голове звенела тишина. Двадцать пять тысяч. У Зинаиды Петровны. При том, что Вадим приносил домой ровно тридцать, утверждая, что это всё.
Она вытерла руки полотенцем, подошла к телефону. Пароль она знала – год рождения сына. Пальцы дрожали, но она ввела четыре цифры. Приложение банка открылось сразу.
Елена листала историю операций, и с каждым свайпом ее мир, который она так старательно латала и склеивала последние полгода, рушился, превращаясь в груду грязных черепков.
5 октября: Перевод Зинаиде Петровне – 20 000 руб.
20 октября (аванс): Перевод Зинаиде Петровне – 15 000 руб.
5 ноября: Перевод Зинаиде Петровне – 25 000 руб.
20 ноября: Перевод Зинаиде Петровне – 15 000 руб.
Каждый месяц. Половина, а то и больше, его реального дохода улетала на карту матери. Никакого «кризиса» не было. Не было урезанных премий. Была обычная зарплата – около семидесяти-восьмидесяти тысяч, к которой они привыкли раньше. Просто Вадим решил, что теперь половина этих денег принадлежит не его семье, не его сыну, не жене, которая ходит в дырявых сапогах, а его маме.
А еще были траты в кафе. «Шоколадница», «Бургер Кинг», какие-то бары. Пока Елена давилась пустой гречкой, Вадим обедал бизнес-ланчами и, видимо, неплохо проводил время после работы.
Из ванной послышался шум воды – душ выключили. Елена быстро положила телефон на место, села на табурет и уставилась в темное окно. Ее трясло. Хотелось ворваться в ванную, швырнуть ему телефон в лицо, устроить скандал. Но какая-то холодная, расчетливая часть ее сознания сказала: «Стоп. Не сейчас. Сейчас он выкрутится, соврет, придумает оправдание. Нужно увидеть все своими глазами».
Вадим вышел из ванной, распаренный, довольный, насвистывая мелодию.
– Ох, хорошо пошла! Лен, а у нас чаю с лимоном не найдется? Что-то в горле першит.
Елена медленно повернула голову. Она смотрела на мужа и видела незнакомца.
– Лимона нет, Вадим. Лимоны сейчас дорогие, двести рублей килограмм. Мы не можем себе позволить такую роскошь, забыл?
Вадим поморщился.
– Опять ты начинаешь. Ладно, попью просто воды.
Всю ночь Елена не спала. Она лежала рядом с мирно посапывающим мужем и думала. Вспоминала, как он жаловался на отсутствие денег, когда Ване нужны были зимние ботинки. Как он вздыхал, когда она зашивала свои колготки, потому что на новые «нет бюджета». Как он с укором смотрел на нее, когда она просила купить курицу вместо супового набора.
«Зачем? – спрашивала она темноту. – Зачем он это делает? Неужели он нас так не любит? Или мама его шантажирует?»
На следующий день Елена отпросилась с работы пораньше. Она купила дешевый тортик – «Полено», который любила свекровь, и поехала к Зинаиде Петровне. Без звонка. Сюрпризом.
Дверь открыли не сразу. За замком слышалась возня, шаги. Наконец, Зинаида Петровна, румяная, в нарядном шелковом халате, распахнула дверь.
– Леночка? – брови свекрови поползли вверх. – Какими судьбами? Что-то случилось? Вадик здоров?
– Здоров, Зинаида Петровна, здоров, – Елена натянула на лицо самую доброжелательную улыбку, на которую была способна. – Проезжала мимо по работе, дай, думаю, забегу, проведаю. Вадим говорил, вы болеете сильно, давление, спина... Вот, тортик к чаю привезла, подсластить пилюлю.
Свекровь слегка замялась, но пустила невестку в квартиру.
– Ой, проходи, конечно. Да, давление мучает, сил нет. Лежу пластом целыми днями.
«Пластом» Зинаида Петровна явно не лежала. В квартире пахло свежей выпечкой и дорогим парфюмом.
Елена прошла в гостиную и обомлела. В углу, где раньше стоял старый продавленный диван, красовалось огромное, кожаное, явно новенькое массажное кресло. На стене висела новая плазма диагональю во всю стену. А на полу лежал пушистый бежевый ковер с высоким ворсом.
– Ух ты! – не сдержалась Елена. – Какое кресло шикарное! Зинаида Петровна, откуда такая роскошь? Вадим говорил, у вас с деньгами туго, на лекарства не хватает.
Свекровь быстро метнула взгляд на кресло, потом на Елену, и ее лицо приняло скорбное выражение.
– Ой, Леночка, это мне сестра двоюродная из деревни помогла. Продала корову, прислала денег. Говорит: «Зина, купи себе что-нибудь для здоровья». А спина-то болит, мочи нет. Вот я и решилась. Кредит еще пришлось взять небольшой...
– Кредит? – переспросила Елена, проходя к столу. На столе стояла вазочка с красной икрой, нарезка дорогой сырокопченой колбасы и сыр с плесенью. Зинаида Петровна явно не ожидала гостей и не успела убрать следы своего «бедного» существования. – А банк вам одобрил кредит с вашей-то пенсией?
– Ой, ну что ты допрос устроила? – свекровь начала раздражаться. – Садись чай пить. Или ты ревизию пришла проводить?
– Да какая ревизия, – Елена села. – Просто радуюсь за вас. А мы вот с Вадимом совсем затянули пояса. Едим пустую кашу. Вадиму премию урезали, зарплату сократили. Тяжело.
Зинаида Петровна поджала губы, наливая чай в изящные фарфоровые чашки (тоже новые, отметила Елена).
– Ну, времена сейчас такие. Всем тяжело. Вадик – молодец, старается. Он у меня такой заботливый, такой труженик. Ты, Лена, должна его беречь. Мужик нынче пошел хлипкий, а Вадик – кремень.
– Кремень, – согласилась Елена, отпивая чай. – Зинаида Петровна, а скажите честно. Вадим вам помогает деньгами?
Чашка в руке свекрови звякнула о блюдце.
– Что за вопросы? – она прищурилась. – Сын матери всегда должен помогать. Это закон природы. Но у него сейчас у самого не густо, я же не изверг, последнее отбирать. Так, по мелочи, гостинцы принесет...
– По мелочи, – эхом повторила Елена. – Двадцать пять тысяч в месяц – это мелочи?
Лицо Зинаиды Петровны пошло красными пятнами.
– Ты... ты что, деньги его считаешь? В чужой карман лезешь?
– В карман своего мужа лезу, Зинаида Петровна. В наш семейный бюджет. Из которого половина уходит на ваше массажное кресло и икру, пока мой ребенок ходит в старой куртке.
Свекровь вскочила, опрокинув стул.
– Да как ты смеешь! Я его родила! Я его вырастила! Ночей не спала! Он мне по гроб жизни обязан! А ты кто такая? Пришла на все готовое! Квартира у вас есть, машина есть, чего тебе еще надо? Жадная ты, Лена! Алчная! Сыну родному матери кусок хлеба жалко!
– Кусок хлеба с икрой, вы хотели сказать? – Елена тоже встала. – Знаете, я все поняла. Спасибо за чай.
Она вышла из квартиры под крики свекрови о том, какая она неблагодарная гадюка. Спускаясь по лестнице, Елена чувствовала не злость, а странное опустошение. Пазл сложился. Вадим просто покупал любовь мамы. Ему было проще откупиться от ее нытья и манипуляций деньгами семьи, чем выстроить границы. А чтобы жена не «пилила», придумал легенду про кризис.
Вечером дома состоялся разговор. Елена не стала кричать. Она просто положила на стол распечатку банковских операций, которую успела сделать в банкомате по дороге.
Вадим пришел с работы, увидел бумагу, побледнел, потом покраснел.
– Ты... ты шпионила за мной? – начал он с нападения. – Как ты могла взять мой телефон? Это личное пространство!
– Личное пространство, Вадим, заканчивается там, где начинается ложь, влияющая на благополучие семьи, – спокойно ответила Елена. – Посмотри на эти цифры. Это цена моего доверия. Цена зимних ботинок Вани. Цена моих нелеченных зубов.
– Маме нужно было! – заорал Вадим, срываясь на визг. – Она болеет! Ей нужно кресло для спины! Ты не понимаешь, у нее грыжа!
– Я видела кресло. И икру видела. И новый телевизор. Вадим, твоя мама живет лучше, чем мы. На наши деньги. Ты врал мне полгода. Смотрел, как я ночами сижу за переводами, как я экономлю на прокладках, и отправлял ей двадцать пять тысяч. Каждый месяц.
– Это мои деньги! Я их заработал! – Вадим стукнул кулаком по столу.
– Отлично. Твои деньги. А мои деньги – это мои деньги. Давай тогда так. С этого дня бюджет у нас раздельный. Полностью. Квартплата пополам. Еда – каждый себе. Одежда ребенку – пополам. И ипотека... ах да, ипотека на тебе, дорогой, потому что квартира оформлена на тебя, и брали мы ее до брака, я там только поручитель. Но я там прописана с ребенком.
– Ты что, с ума сошла? – Вадим опешил. – Как раздельный? У меня же не останется ничего! Маме нужно платить кредит за кресло, она на меня рассчитывает!
– Это твои проблемы и проблемы твоей мамы. Ты же мужчина, «кремень», как она сказала. Выкрутишься.
Елена сдержала слово. Она перестала покупать продукты на всех. Готовила только себе и сыну. Свою часть коммуналки переводила на счет мужа. Вадим сначала хорохорился, пытался давить на жалость, потом на совесть, потом начал скандалить.
Через месяц его «широкая жизнь» дала трещину. Зинаида Петровна требовала очередной транш на погашение кредита за кресло. Банк требовал платеж по ипотеке. А зарплаты Вадима, урезанной на «мамину долю», катастрофически не хватало на еду и бензин.
Он стал злым, дерганным. Начал занимать у друзей. Елена наблюдала за этим со стороны, как зритель в театре. Ей было больно, но жалость умерла в тот день, когда она увидела красную икру на столе свекрови.
Развязка наступила в декабре. Вадим пришел домой пьяный.
– Ты меня не любишь! – заявил он, покачиваясь в прихожей. – Мать была права. Тебе от меня только деньги нужны были. Вот сейчас у меня трудности, а ты отвернулась.
– У тебя нет трудностей, Вадим, – сказала Елена, помогая ему снять куртку, скорее по привычке, чем из заботы. – У тебя есть выбор. И ты его сделал. Ты выбрал быть хорошим сыном за счет того, чтобы быть плохим мужем и отцом.
– Мать – это святое! – пьяно икнул он.
– Святое, – согласилась Елена. – Но не тогда, когда она жрет твоих детей. В прямом смысле.
На следующий день Елена подала на развод. Это решение не было спонтанным. Она все взвесила. Жить с мужчиной, который способен врать глядя в глаза и обкрадывать собственную семью ради прихотей матери, она не могла. И не хотела.
Развод был грязным. Зинаида Петровна приходила в суд, кричала, что Елена – аферистка, что она обобрала ее сыночка. Вадим сидел с опущенной головой, не смея взглянуть на жену. Он выглядел жалким. Осунувшийся, в мятой рубашке. Без жениной заботы и с финансовой дырой в кармане он быстро потерял лоск.
Суд оставил ребенка с матерью. Алименты присудили официальные – 25% от белой зарплаты. К счастью, зарплата у Вадима была вся «белая».
Елена съехала на съемную квартиру. Было тяжело. Первое время приходилось работать в два раза больше. Но удивительное дело: денег стало хватать! Исчезла эта черная дыра, в которую утекали финансы. Елена купила себе новые сапоги. Ване – хороший пуховик. Они начали ходить в кино.
Через полгода она встретила Вадима в торговом центре. Он был с мамой. Зинаида Петровна что-то громко выговаривала сыну, тыча пальцем в витрину с дорогой бытовой техникой. Вадим выглядел уставшим, серым. Он тащил за матерью огромные сумки.
Он заметил Елену. В его глазах мелькнуло что-то похожее на тоску и сожаление. Он дернулся было к ней, но Зинаида Петровна дернула его за рукав:
– Вадик, не отвлекайся! Смотри, какой блендер! У тети Гали такой же, мне очень надо, старый совсем плохой стал.
Вадим покорно кивнул и поплелся за матерью.
Елена вздохнула с облегчением, глядя на эту сцену. Она поняла, что спаслась. Спасла себя и сына от вечного рабства в угоду чужим аппетитам. Она была свободна.
Вечером она сидела на кухне своей маленькой съемной квартиры, пила чай с лимоном (теперь она всегда покупала лимоны) и думала о том, что семья – это не про кровь и не про штамп в паспорте. Семья – это когда вы смотрите в одну сторону, а не когда один тащит другого на дно, прикрываясь святыми понятиями.
Если история нашла отклик в вашем сердце, не забудьте подписаться на канал и поставить лайк. Буду рада услышать ваше мнение в комментариях!